Азбучные истины

Глава КАКО (XV), продолжение главы И краткое

Вахмистр Илья Усов, недавно вернувшийся с очередной турецкой войны, пораженный, не сразу нашел, что сказать, — только схватился за бока и расхохотался, — когда соседский Степка, пригульный сын вдовы Пелагеи, носивший из-за упрямства своего прозвище Бычок, явился свататься к его старшей дочери Агрипине. Мальчишка брякнул о цели визита с порога и теперь жался в дверях, переминаясь с ноги на ногу. В чекмене с чужого плеча (вдвое шире, чем нужно), высоком кивере, добытом по случаю, потертых портках и тускло блестящих, смазанных салом, но дырявых сапогах Степка выглядел комично. Наряд дополняла сабля-полумесяц.

— А ятаган ты у султана отбил? — поинтересовался вахмистр, не приглашая пройти в горницу. — Должно быть, он, болезный, как увидел ведро на твоей голове, так сразу и побросал оружие. А что ты пистолеты его не подобрал?

— Вам бы посмеяться, дядя Илья... — пробормотал Степка. — А я по делу пришел.

И как нарочно шмыгнул носом.

— Сопли подотри, — посоветовал Усов. — Дело твое глупое. Агрипину я за тебя, понятно, не отдам. Потому как. во-первых, ты молокосос, а во-вторых, голь бесштанная. То, что вы вместе на дворе пятками сверкали, еще не повод свататься.

— Значит, отказываете мне?

— Ох, и догадлив! А коли о чем другом поговорить хочешь, так заходи, — наконец сделал Илья Ефимович приглашающий жест, — сядем, поговорим как казак с казаком, горилки тебе налью...

— Значит, отказываете? — повторил Степка, криво улыбнулся, развернулся на каблуках. -- Все равно увезу! — бросил напоследок и ушел, отчаянно топая.

— Хорош... — молвил ему вслед вахмистр. И крикнул: — Груша, поди сюда!

Дочь явилась тотчас, словно стояла под дверью (она и вправду там стояла).

— Слышала, конечно, и все знаешь, — сказал Илья Ефимович. — А думаешь что?

— Отдайте меня за Степана... — прошептала она мертвыми губами.

— Чего?.. — Усов решил, что ослышался.

— Отдайте...

— Дура! — Вахмистр аж задохнулся от возмущения. — Пошла вон! Раз так, я тебе жениха сам найду. И чтобы носа не высовывала из дому! — проорал он вслед выбежавшей дочери и добавил уже тише, как бы про себя: — А то позору потом не оберешься...

Но без позора не обошлось — тяжкого, жестокого позора. Утром Илью Ефимовича разбудили громкие крики. Протер глаза, вышел на крыльцо и обмер: какие-то люди, пятясь задом, внесли дочь в калитку (голова моталась, как у тряпичного болвана) и положили на лавку под окном. С воплями мимо Ильи Ефимовича пробежала жена Анфиса, простоволосая, босая, а он все стоял на месте, как прибитый.

— Да живая, живая она, воды наглоталась, — сказал ему кто-то.

Усов кивнул, наклоняясь над дочерью. Она смотрела на него снизу мутным взглядом; кожа ее была неестественно белой, в мокрых пахнущих блевотиной волосах застряло репье...

Вечером Илья Ефимович явился на соседский двор. Степка, сильно пьяный, сидел за столом и размазывал глупые слезы.

— Вот что, соколик, — сказал Усов (потрясение его уже прошло и говорил он обычным тоном). — Даю тебе два года сроку. Станешь справным казаком, отдам за тебя Грушку... коли уж так. А срамить себя не позволю: тебя прибью, а ей на шею колун повешу. Топиться оно тоже уметь надо... [май 1812; сиван 5592; джумада I 1227]