Азбучные истины

Глава И краткое (XIV), обязанная названием Гроту; она же, по Далю, И с краткой

[апрель/май 1801; ияр 5561; зу-л-хиджа 1215]

По возвращении полка на постоянные квартиры Андрей Енебеков испросил отпуск для поправки здоровья и отбыл в родительскую деревню, но выдержал там недолго. Разорение, пять лет назад еще неявное, вышло наружу: усадьба развалилась, дворня тащила все, что могла унести, крестьяне нищали и побирались по округе. Братья и сестры, коих еще прибавилось, были неухожены, и не каждый имел портки на смену. Но отец в ус не дул. Дни напролет просиживал с трубкой и лафитничком, одетый в несвежий халат, и рассуждал о военных баталиях.

Жюстина, верная жена Сашки Герасимова и нынче мать троих детей, наблюдала за молодым барином издали. А он за неделю в Колокольцеве ни разу не спросил о ней, хотя и прислал старшему мальчишке ее Мирону кулек привезенных с собой конфект и ярко-желтый фрукт с резким запахом и толстой кожурой, под которой скрывались сочные доли. Жюстина предпочла назвать сей фрукт яблоком, поскольку Сашка при незнакомых словах выходил из себя и дрался кулаками.

Нет худа без добра: она сносно выучила русский.

[1802] Варвара Васильева в тяжких муках родила сына Максима. Первые двое ее детей умерли во младенчестве — этот выжил. Но взамен Бог прибрал саму Варвару.

[1803] Осенью к шестнадцатилетней Августе Елизавете, дочери супругов Михаэль, посватался аудитор мушкетерского полка Денис Шульц, из обрусевших немцев. приезжавший в Ригу по делам наследства. После свадьбы молодые отбыли по месту службы молодого мужа в Екатеринбург.

Умер Никита Алексеев. Замерз в декабрьскую стужу на паперти. В скрюченных пальцах застыла копеечка.

Илья Усов стал вахмистром.

[1806] В первый день месяца мухаррама в Синопе похоронили Фатиму, мать Абдуллы. Весть об этом нашла юношу в Стамбуле. Он получил расчет в лавке, где был сразу приказчиком, продавцом и разносчиком, и отправился в Синоп. Материнский дом стоял заколоченный, в саманных стенах зияли дыры. В одном повезло: Мустафа-эфенди, державший в Синопе табачную торговлю, взял его к себе на службу.

Влодзимежу, по достижении им восьми лет, наняли учителя-немца. Этому предшествовало замужество матери. Отчим, отставной поручик Собакин (мать испытывала тягу к русским), мальчику не понравился. Он ходил по комнатам в нижнем белье, любил сальные шутки, часы проводил за обеденным столом, но салфеткой пользовался редко, был неимоверно скуп — словом, мало напоминал образ рыцаря, который с младенчества внушала Влодзимежу мать и какими, несомненно, были его отец и дядя. Они, по рассказу матери, погибли убитые одним ядром; сведения о том, что это было за сражение, подменялись яркими подробностями несчастья, как будто мать находилась рядом, или, по крайней мере, обозревала поле битвы в зрительную трубу.

Отчим видел пасынка военным и через год намечал отправить в Петербург в Сухопутный шляхетский кадетский корпус, думать не желая о заведении поплоше. В сущности, он желал Влодзимежу добра, но тот не горел желанием стать русским офицером. Идеалами его были Наполеон и польские легионы Домбровского.

Jeszcze Polska nie zginela!..

Беда случилась в доме петербургского лавочника Николая Фролова. Впустил переночевать отставного солдата (как было не приютить брата по вере?), а тот оказался бегунского толка. Наведенная доброхотами полиция обнаружила в солдатском мешке прокламацию основателя бегунства Евфимия: «Апокалипсичный зверь есть царская власть, икона его — власть гражданская, тело его — власть духовная...» Забрали обоих. Солдата заковали в железа и сослали в Сибирь, а Николая, дабы служивое место не пустовало, приговорили к солдатчине.

Степка знал Грушку Усову, как облупленную, — чай, соседи с младенчества; даже сросшиеся пальчики на ее правой ножке не вызывали у него интереса. Но вот купались они днями вместе, по обыкновению голяком, — глянул на Грушку и словно ожегся: лицо залила краска; потом подхватил латаные портки и, прикрывая низ живота, убежал...

Страшный в пьяном гневе Сашка Герасимов забил насмерть Жюстину, о чем Андрею Енебекову сообщил отец. Тем же письмом Александр Помпеевич поздравил сына с новорожденным братом...

[1807] Среди десяти тысяч русских трупов, оставшихся лежать на берегах реки Алле у Фридланда, было тело Николая Фролова — пра-правнука индуса Виспура, правнука крымчака Девлета и внука персиянина Садыка, чьим именем он был назван при рождении, — двенадцать первых лет жизни бывшего мусульманином и по истечении этого срока принявшего святое крещение от старообрядцев-беспоповцев.

Результатом поражения русских в Восточной Пруссии стали очередные перемены на Ионических островах, кои по Тильзитскому миру достались французам. Янинский паша, вовремя переметнувшийся на сторону Наполеона, предвкушал дележ добычи. Греческое население островов пребывало в тревожном ожидании.

Друзья Алексоса 6-го помогли Параскеве переправиться на материк. Осенним вечером они с сыном погрузились на фелюгу и отплыли в направлении Пелопоннеса. Ночь посреди Ионического моря вместила последние минуты, которые мать и сын провели вместе. Песочные часы лежали в сундучке Алексоса Русского рядом с отцовскими пистолетами и найденным на берегу русским кортиком.

Сойдя на берег, Алексос ушел с клефтами в горы — он превосходно метал нож, и пора было применить это умение на деле, — а Параскева осталась в прибрежном поселке. Спустя две недели она умерла от холеры и была похоронена чужими людьми.

[1808] Андрей Енебеков, ныне переведенный в Смоленский полк штабс-капитаном, отписал родителю просьбу «прислать для услуг мальчишку Мирона Герасимова». Мальчишка прибыл на Троицу — оборван хуже нищего, взгляд дикий.

— Грамоте учен? — спросил штабс-капитан.

— Не-а...

— А что знаешь?

— На ложках играть... и плясать могу. — Мальчишка шмыгнул носом. — Сапоги ваксить...

Штабс-капитан усмехнулся и больше вопросов не задавши.

На следующий день он привел студиозуса, определенного в рядовые за скабрезные стишки, поставил их с Мироном рядом и сказан:

— Изучит оголец к Рождеству вокабулы и арифметику, сделаю унтером, а не изучит — запорю. — И добавил, уже обращаясь к Мирону: — Обоих запорю.

[1809] Студиозус стал унтером, а Мирону был нанят француз (на самом деле веселый польский еврей, одинаково бойко говорящий чуть ли не на всех языках). Уроки его сводились к рассказам о своих похождениях.

Сирота Поликашка, сын калечного солдата и потому Солдатов, отдан в учение на кухню. В обязанности вменили таскать дрова, выносить помои и тереть хрен.

Сопровождая хозяина своего Мустафу-эфенди, Абдулла побывал в Мекке: в девятый день месяца зу-л-хиджа с полудня до заката молился на равнине Арафат, окруженной островерхими пурпурно-черными скалами, потом собирал камни на пустоши Муздалифе, чтобы бросить их в каменные столбы, олицетворяющие сатану, и совершил таваф, семикратно обойдя вокруг Каабы.

С устройством в Сухопутный шляхетский кадетский корпус ничего не вышло, и Влодзимежа (переименованного во Владимира) определили в частный пансион Брандта. Здесь местные остроумцы, вызнав фамилию отчима, дали мальчику заглазную (и вовсе им не заслуженную) кличку Сукин сын.

Денис Шульц перевез жену в Воронеж, куда передислоцировался его Екатеринбургский мушкетерский полк. Мебель тащить за собой не стали, и потому снятая мужем в Воронеже купеческая квартира из шести комнат показалась Августе Елизавете уж очень неуютной и она попросила подыскать меньшую. Каприз был тотчас исполнен. Супруги жили душа в душу, и лишь отсутствие детей омрачало безоблачную жизнь. Первенец их умер на пятый день, едва окрестить успели; следующая девочка прожила немногим дольше. Нынче Августа Елизавета (муж звал ее Лизонькой) опять была на сносях; поддержать ее из Риги приехала мать Агафья Никодимовна, весьма привлекательная дама. С Лизонькой они были, как сестры, и дошло до того, что первый полковой ловелас подпоручик Гарбуз-Барзиловский сделал попытку увезти ее прямо с бала, устроенного в офицерском собрании по случаю тезоименитства императора.

Волею разного рода обстоятельств этот Гарбуз-Барзиловский, раненный в июле 1812-го у местечка Островна в первом же столкновении полка с французами, будет вывезен с поля боя в рыдване Фридриха Михаэля (по-русски — Федора Михайловича), мужа столь понравившейся ему дамы, и тот будет держать голову подпоручика у себя на коленях, успокаивать его и просить немного потерпеть.

Михаил Брюн вышел в отставку и объявился в Петербурге в качестве хирурга недавно открытой клиники доктора Ивана Буша.

[1810] Михаил Антонович Брюн стоял в халате у окна, выходящего на Фонтанку, и раскуривал первую на сегодня трубку (в Петербурге он изменил сигаркам), когда в передней раздался жуткий грохот. Выйдя на шум, он обнаружил, что его слугу Прошку мутузит казак.

— Что здесь происходит? — поинтересовался Брюн, усмехаясь глупой Прошкиной роже. — За что бьют тебя, проходимца?

Казак, впрочем, уже оставил Прошку в покое и отрапортовал:

— Не пускал, ваше благородие. Мне князем Дзерановым приказано доставить вас на квартиру к полковнику Лодеру. Полковник плох, может отдать Богу душу.

— Приказано доставить? Это слова князя? Ну-ну... Что же случилось с полковником?

— Вывалился из окна.

Михаил Антонович выпустил клуб дыма.

— Подожди меня, братец. Я сейчас.

Через несколько минут он стоял у одра стенающего полковника.

У того было разбито лицо, выбито из сустава плечо, но обошлось без переломов. Брюн вправил руку, поморщился от изданного Лодером громкого вопля и велел полковнице, которая, бледная, крестилась перед образами, делать ему на синяки примочки. Ожидавший в соседней комнате князь Дзеранов произнес с чувством:

— Полковник Лодер должен жить!

— Скажите ему это сами, — посоветовал Брюн. — А что до вас, князь, то сообщите, пожалуйста, куда мне прислать своих секундантов.

— А в чем дело? — изумился Дзеранов.

— В том, милостивый государь, что я не вещь, чтобы меня доставлять, и здесь вовсе не потому, что меня доставили, а потому, что исполняю свой врачебный долг.

— Ах, вот так. Извольте. Дом Кукина у Синего Моста.

Дуэль состоялась на Крестовском острове. Условились стрелять до первого попадания, но каждый не более трех раз, и все завершилось бескровно: близорукий Брюн был стрелок плохой, а пребывающий под следствием Дзеранов боялся усугубить свое положение и метил поверх головы доктора. Князь подождал, пока Брюн промахнется в третий раз, обменялся с ним рукопожатием, вскочил на поданную ординарцем лошадь и ускакал.

Спился, пошел по миру Тимофей Васильев. Последний раз его видели на Троицу: канючил на водку у кабака. Сына его, Максимку, лицом вылитого китайчонка, взяли на воспитание в дом купца Варламова.

Посещение Мекки изменило жизнь Абдуллы. Он погрузился в изучение Корана и сунны, ночами читал тефсир и, наконец, поступил в медресе.

На Лазареву субботу Лизонька Шульц благополучно, против всех тревожных ожиданий, родила мальчика. Крестили младенца в Успенской церкви, заложенной Петром Великим, назвали Георгием. Восприемниками стали майор Шильников и жена майора Протеинского — Мария Андреевна.

«Француз» продержался в учителях около года. Взамен ему лучшего — и столь же дешевого! — наставника штабс-капитан не нашел и отдал Мирона в четырехклассное училище.

Тамошние учителя понравились мальчику куда меньше говорливого проходимца. Знания не задерживались в его голове. О кровном родстве с фамилией Енебековых он не подозревал, учение воспринимал как прихоть хозяина и со дня на день ожидал, что барин начнет пить и драться подобно пребывающему ныне на каторге Сашке Герасимову.

Осенью к Акилине, солдатской дочери, посватался приехавший в столицу на заработки тверской плотник Тимон Малыхин, который обретался при старообрядческой общине. Получив благословение выборного наставника, молодые собрали нехитрый невестин скарб и убыли в Тверь.

[1811] Пансион Брандта был заведением сугубо немецким, и большинство его воспитанников составляли дети небогатых немецких дворян и русских чиновников. Французов здесь не любили, поляков (полячишек!), наполеоновских подголосков, презирали. Влодзимеж Осадковский (то есть, разумеется, Владимир) неожиданно оказался на положении изгоя и вынужден был отстаивать свое достоинство с помощью кулаков. О его синяках узнал отчим и надумал изменить ситуацию кардинально, усыновив мальчика и дав ему свою русскую фамилию. Согласия Влодзимежа на этот счет не спросили, и он обнаружил, что превращается в Собакина, когда необходимые бумаги уже выправили и не хватало только какой-то формальности.

Влодзимеж встретил новость с видимым безразличием, но назавтра вышел прогуляться перед обедом и домой не вернулся. (Было, было во всем этом нечто, что заставляет вспомнить его прадеда Тадеуша!) Он перешел границу Варшавского герцогства, несколько месяцев скитался по польским весям, голодал и, наконец, прибился к стоящему в Сувалках гусарскому полку. А летом следующего года вместе с полком пересек границу в обратном направлении.