Азбучные истины

Глава ЕРЫ (XXXIII), в которой гибнет Ефрем Малыхин, умирает Тимофей Осадковский. а Василий Петров стоит часовым у кремлевского кабинета Ленина

[декабрь 1919: кислев 5680; раби I 1338] Вот ведь какая история. Не нарвись Сай на турецкую пулю, успей на пароход «Туркмен» — и в энциклопедиях писали бы о двадцати семи бакинских комиссарах. Тогда, возможно, остался бы жив Кривошеин — нетрудно представить его на льдине, спасителем челюскинцев, или в Испании, или на Халхин-Голе. или на Великой Отечественной, или, может быть, кончил бы он у стенки вонючего подвала в тридцать седьмом. И не оказался бы Вася Петров в Астрахани, не стал бы красноармейцем, а после боев за Царицын комотом с красным ситцевым треугольником на рукаве (то бишь командиром отделения в странной армии без воинских званий, но со знаками различия), и не был бы ранен во встречном штыковом бою под Курском, и не попал бы прямо из госпиталя по рекомендации все того же Сая, с которым опять пересеклись пути, на учебу в Объединенную военную школу РККА имени ВЦИК. В декабре девятнадцатого он приехал в Москву.

В этом месяце в станице Наурской пьяный поручик Добровольческой армии открыл бездумную пальбу вдоль улицы и застрелил Ефрема Малыхина. Хоронили Ефрема в богатом гробу, сработанном его собственными руками явно в расчете на какого-нибудь убитого красными офицера. Руководил погребением правильный Агафон. Мелания, мать Ефрема, кричала над трупом, мешая русские и турецкие слова. Жена Варвара, напротив, не проронила ни слова; дети, восьмеро, находились при ней, не хватало старшего сына Миши, который не успел прибыть из полка. Пашка Малыхин матерился на кладбище куда-то в сторону, где мерещились ему деникинские офицеры, обзывал их крысами и прохвостами... Его приструнили: в конце концов, Мишка служил у белых в той же Добровольческой армии (как и многие другие наурские казаки).

В этом месяце Иван Алексеевич Васильев, взвесив все за и против, перевез семью из относительно сытого Чермалыка обратно в Мариуполь. Катенька готовилась рожать, да к тому же округу наводнили вооруженные люди: каждую ночь засыпали со страхом. В пути им повезло разминуться и с белыми, и с красными, и с недобитыми петлюровцами, и с махновцами, ныне союзниками красных, и просто с бандитами без роду и племени.

В этом месяце, тридцатого числа Тимофей Осадковский почувствовал вечером сильный жар: виски как обручем сдавило. Назавтра он еще съездил в Липовец, получил в земотделе новогодний продпаек и потом уж окончательно слег. Ближе к полуночи Юлия Андреевна принесла ему в постель чай с малиной.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она. — Встанешь ли к столу? Дети ждут.

— Послушай меня... — Он сделал предупредительный жест. — Не садись рядом! У меня, Юля, сыпняк, надо бы прокалить всю одежду и постельное белье в доме. Занес я заразу...

— Может быть, простуда? — не совсем уверенно сказала Юлия Андреевна.

— Нет, сыпняк. Я еще до Рождества заметил в одежде... Знаешь, они, когда ползут во швах, выстраиваются в белые ниточки, как солдаты в колонну по одному. Я белье сжег, думал — обойдется... Отца Маркушевского пригласи, я исповедоваться хочу, пока мыслю ясно, а то потом, как умирать буду... (Юлия Андреевна охнула — вероятность такого исхода не пришла ей в голову!..) Перестань, Юля! — прикрикнул на жену Тимофей Григорьевич. — Я столько раз умереть хотел и умирал в душе столько раз, что за себя мне уже не страшно. Распорядись по хозяйству, как я сказал. Извини, испортил тебе новогоднюю ночь.

[1920] Отец Альбин Маркушевский явился со святыми дарами ровно к шести часам вечера 1 января. Тимофей Осадковский не был плохим прихожанином, потому что не был прихожанином вовсе. Отец Альбин знавал таких людей, всю жизнь отрицающих Бога, но в последние часы земного существования — в стремлении вскочить на подножку уходящего поезда вечной жизни — ищущих утешения в церкви. Ничего необычного он не ждал. Однако умирающий его удивил, объявив о нежелании принять святые дары.

— Достаточно будет, отец Альбин, что вы выслушаете меня, — сказал он.

— Для этого, сын мой, я пришел, — кротко ответил ксендз.

И Тимофей заговорил, торопясь и перемешивая события. Беспутный отец, киевская гимназия, конфеты Балабухи в младших классах, проклятые французы в старших, вакации в родительском имении, университет, фрондерство, смазливые мещаночки в квартире на Лютеранской, потеря Вишенок, мысли о самоубийстве, Ручейников, женитьба, дети, веселые мадьяры, фельдфебель Ус, Владек в могиле Журавного, палата для душевнобольных, сахароваренный завод, агрономия, белые вши...

— Скажите, святой отец, что это? — спросил он, прервав быструю сбивчивую речь.

— Что именно, сын мой?

— Это, все это, — повторил он.

— Это жизнь, ваша богоданная жизнь. Такая, какой вы сумели ее прожить.

— Значит, богоданная, но все-таки моя? Не слишком ли Бог жесток, давая нам жизнь и четко очерчивая ее круг? Вы никогда не задумывались, святой отец, с каким изящным коварством Он пресекает любые попытки вырваться за пределы означенного круга? Мы смертны, и этим предопределено наше конечное поражение. Бог играет краплеными каргами...

— Гордыня, пан Тимофей, застилает вам глаза и мешает посмотреть на вещи здраво.

— Меня считали психически больным, и я сам принимал себя за сумасшедшего, но теперь вижу, что ошибался, — сказал Тимофей Григорьевич. — Это не сумасшествие было, а ужас от осознания нашего несчастья. Мы маленькие мыши и никогда не знаем, когда из облака вылезет кошачий коготь, а ведь явление когтя расписано от сотворения мира на многие годы вперед... До самого Страшного Суда, если угодно! — выкрикнул он.

— Вот и встретимся на Страшном Суде! — сказал отец Альбин, направляясь к дверям^{3}.

Тимофей откинулся на подушки. Так лежал, пока не ощутил около себя движение. Приоткрыл глаза: мимо кровати к выходу крался на цыпочках Владек.

— Ты был здесь, когда мы говорили с отцом Альбином? — спросил он.

Мальчик вздрогнул и замер на месте.

— Прятался за портьерой? — зачем-то задал уточняющий вопрос Тимофей Григорьевич. — Так вот, забудь все, что слышал. Я болен и не всегда понимаю, что говорю.

4 января в Мариуполь вошли части Красной Армии, они же — отряды махновской «Революционно-повстанческой армии Украины». Командующий армией, затянутый в кожу, на голове — баранья папаха, въехал в город на тачанке, запряженной тройкой. По мере приближения к центру, где намечался митинг, движение замедлилось, и Махно стал различать лица людей, стоящих по краям дороги. Колючие глаза выхватили из толпы мужчину с черными, закрученными кверху усами, который держал за руку девочку лет десяти. Усач показался знакомым, но Нестор Иванович отмахнулся от тени ненужного воспоминания. На митинге он говорил долго и смачно. А мужчина и девочка, Иван Алексеевич и Валичка, пошли домой и поспели вовремя: полчаса как у Екатерины Михайловны начались схватки. Ближе к ночи она родила мальчика.

Этим вечером в болезни Тимофея Григорьевича случился кризис, назавтра его состояние заметно улучшилось. Юлия Андреевна успокоилась, занялась домашними делами. Но спустя сутки опять поднялась температура, Тимофей Григорьевич стал задыхаться; привезенный из Липовца доктор определил воспаление легких и не дал ему никаких шансов. Последнюю ночь он был без сознания, и призванный Юлией Андреевной отец Альбин соборовал еле живое тело. 13 января наступила развязка. Перед самым концом он как будто пришел в себя, открыл глаза, остановил их на Владеке. Лицо искривилось в подобии улыбки, и с этим искаженным лицом он перестал дышать.

В этот день курсант школы ВЦИК Василий Петров впервые заступил на пост номер 26 в Кремле, у кабинета председателя Совнаркома. Тов. Ленин неожиданно оказался мал ростом; глаза воспаленные, усталые; двигался быстро, часовым приветливо кивал. И тов. Сталин, которого Василий видел издали под Царицыном и запомнил рослым, широкоплечим, вблизи был невысок и сутул, в отличие от Ленина нетороплив, с отстраненной улыбкой на губах. Тов. Троцкий тоже, случалось, улыбался. Ну, а всегда серьезное лицо тов. Дзержинского, учитывая происки внутренней контрреволюции, вряд ли у кого вызывало вопросы.

Возможно, на этом же посту помер 26 или, может быть, у квартиры Ленина, на посту номер 27, или на каком другом кремлевском посту стоял Василий в марте, когда член реввоенсовета Кавказского фронта тов. Орджоникидзе распорядился покарать без жалости строптивую станицу Калиновскую (и бесследно исчезли в кровавом омуте Авдулины — так что Варваре, вдове Ефрема Малыхина, урожденной Авдулиной, и прислониться теперь было не к кому). А несколько позже тов. Орджоникидзе доложил в Москву: «Станицы Сунженская, Тарская, Фельдмаршальская, Романовская, Ермоловская и другие... освобождены от казаков и переданы горцам, ингушам и чеченцам», вслед чему тов. Ленин указал: «По вопросу аграрному признать необходимым возвращение горцам Северного Кавказа земель, отнятых у них великороссами, за счет кулацкой части казачьего населения и поручить СНК немедленно подготовить соответствующее постановление». Имелись в виду земли равнинные, на которых горцы никогда не жили и которые им никогда не принадлежали по определению.

Смертный вал прокатился по казачьим станицам: 60 тысяч человек изгнали с территории образованной большевиками Горской республики, а тех, кто сопротивлялся и не желал оставлять веками насиженные места, вырезали заселявшиеся на эти земли чеченцы и ингуши — тем более что казаков Красная Армия разоружила, а горцам по личному распоряжению Орджоникидзе оружие оставили. Таков был первый опыт массовой депортации, приобретенный молодой еще советской властью. Через двадцать с лишним лет опробованную модель применили на самих чеченцах и ингушах.

Но стоящий на посту восемнадцатилетний курсант школы ВЦИК ни о каких таких депортациях не знает и не сомневается в правоте дела, которому служит. И чудится ему заря мировой революции. И вступает он в члены ВКП (б). И подаст рапорт с просьбой направить его на Южный фронт биться с Врангелем. Но тут приходит весть, что Врангель разбит и фронта уже нет. [ноябрь 1920; кислев 5681; раби I 1339]