Азбучные истины

Здесь находилась глава ИЖИЦА (ХХXII), в которой рассказывалось, как встретили октябрь 1917-го Осадковские, Васильевы. Малыхины и служащий Бакинской авиашколы Василий Петров, а также о слабодушном отречении Николая II на станции с символическим названием Дно и первых месяцах большевистского правления, приведших к позорному Брестскому миру, а также о том, как Совнарком весьма своевременно ввел в стоящей на краю гибели России григорианский календарь, из-за чего после 31 января сразу наступило 14 февраля, и это избавляет нас в дальнейшем от двойных дат.

[1918] Тимофей Осадковский сутками пропадал на заводе, даже придумал какое-то позже напрочь забытое усовершенствование сахароваренного процесса (что при гуманитарном образовании несколько удивительно). Потом без сожаления сменил род деятельности, сделавшись участковым агрономом Липовецкого земельного отдела (что не менее удивительно): жене с серьезным лицом объяснил, что новые власти по неграмотности прочитали в бумагах вместо «адвокат» — «агроном». По утрам он с важным видом влезал на козлы земотдельского шарабана с плетеным верхом и отправлялся в поля давать советы крестьянам.

В одно из таких утр Иван Васильев выбирался из Мариуполя.

Не сильно увлеченный идеей украинской независимости, он сложил с себя директорство, когда пришли руководства по новым учебным программам. И даже, обратившись в прощальном слове к преподавателям, поиграл с огнем, пообещав в присутствии прибывшего из Киева чина, что все вернется на круги своя и они еще соберутся вместе под портретом (здесь последовал недвусмысленный жест, указующий на стену в учительской, где темнел прямоугольник на месте портрета бывшею императорского величества). После этакого демарша не могло быть и речи, чтобы остаться преподавателем. Помыкавшись без дела. Иван Алексеевич стал подумывать об устройстве на писарскую должность в контору при морском порте. Но и этим планам не суждено было сбыться.

С некоторых пор в дом захаживал немецкий лейтенант Гюнтер Кюнхакль. Был он обходителен и неглуп, к тому же получил до войны образование; казалось, ему просто приятно поболтать на родном языке с русским, для которого имена Гете и Шиллера не пустой звук. Но Ивану Алексеевичу не нравилось, как он поглядывает на Катеньку. Развязка наступила в предпоследний день июля. На рассвете Иван Алексеевич отправился на привоз за бычками (прежде это делала кухарка), а когда вернулся, застал жену в слезах. С трудом дознавшись, что приходил Кюнхакль и требовал, чтобы она тотчас шла к нему на квартиру. Иван Алексеевич бросился к лейтенанту. Кюнхакль был, вероятно, с ночной гулянки. На нетвердых ногах он с улыбкой двинулся навстречу гостю и, надо полагать, удивился, когда Иван Алексеевич влепил ему затрещину.

Лейтенант полетел в угол комнаты, и только тут Иван Алексеевич сообразил, что он натворил. Но остановиться уже не мог: связал орущего благим матом немца, заткнул ему рот платком и помчался домой, надеясь, что Кюнхакля сразу не хватятся. Катенька с дочерьми была отправлена к сестре Вере, на следующий день шурин отвез их в местечко Чермалык, где Васильевы в прежние годы снимали дачу. Туда же отправился Иван Алексеевич. Но ему не повезло: на дороге встретились вооруженные люди, чем-то он им не понравился и до выяснения был посажен в погреб. Соседом его оказался большевик по фамилии Мандрыкин (Божьи пути неисповедимы: вспомним, вспомним агитатора в железнодорожной тужурке — и подполковника Желебова вспомним!). Суд вершил лично Нестор Иванович Махно (тогда это имя мало что кому говорило), который — ай, спасибо ему! — отпустил Ивана Алексеевича на свободу. А большевика Мандрыкина, присланного для подпольной работы из Москвы, будущий кавалер большевистского ордена Красного Знамени пустил в расход.

После ухода немцев выяснилось, что никто Васильевых не искал. Лейтенант Кюнхакль собственноручно освободился от пут и не захотел огласки. (В 1970-х годах фамилию Кюнхакль носил лучший хоккеист сборной ФРГ. Уж не внук ли?)

В последних числах апреля в летную школу явился, скрипя сапогами, уполномоченный Бакинского Совнаркома и объявил о национализации авиапарка. Но способные оторваться от земли самолеты месяц назад, во время мятежа мусаватистов, исчезли в направлении Тифлиса, и на поле, если не считать аэроруин, стоял одинокий «Вуазен» с погнутыми лонжеронами. Для его охраны сколотили отряд Красной гвардии, куда — едва выяснилось, что красногвардейцам положен паек, — записалась сознательная часть аэродромной обслуги. Несознательная же часть, не вытерпев голода, разбежалась еще зимой.

Таким образом, красногвардейцами стали сто процентов авиаторов, как гордо наименовали новообращенных; среди них были шестнадцатилетний Вася Петров и его приятель Коля Углян, ученик слесаря с механического завода. Когда улетели самолеты, они с Колей поселились в ангаре авиашколы и взялись за ремонт «Вуазена», чтобы тоже улететь... (Куда? Этого они не знали. Возможно, в далекие богатые страны, где никто никогда не голодает.) Паек пришелся им как нельзя кстати. Когда же выяснилось, что в придачу к пайку положены винтовки, то восторгам не было предела.

Между тем бежавшие в провинцию мусаватисты провозгласили Азербайджанскую республику и заключили договор с Турцией. 5 июня в Гянджу вошли турецкие части, на их основе не мешкая сформировали двадцатитысячную Кавказскую исламскую армию. Перед Турцией открывалась заманчивая перспектива одним махом поквитаться с Россией, отодвинувшей ее со времен Азовских походов Петра далеко за Кавказский хребет. Азербайджанские вассалы турок под шумок собирались разобраться с армянами и борьбу с советской властью толковали как борьбу с армянским засильем. За турецкими спинами маячили островерхие каски высадившихся в Грузии немцев. Наступления на Баку ждали со дня на день. Помешать ему могли разве что англичане, в подтверждение серьезности своих намерений в отношении бакинской нефти сосредоточившие войска в Энзели, на персидском берегу Каспия.

Пытаясь спасти ситуацию, Ленин распорядился об отправке в Баку оружия, боеприпасов и хлеба. В середине июня пароходы пришвартовались у бакинских причалов. Среди прочего сгрузили тринадцать самолетов разных марок; с ними прибыли пилоты. Василий сразу углядел своего знакомца Валентина Кривошеина.

— Как же, как же, помню тебя: с бароном летал, — признал его Кривошеин, ныне красный военлет; и с прищуром, насмешливо: — Да ты подрос, уже с винтовкой! Стрелять учили? (Василий поспешно кивнул.) Тогда полетишь со мной на разведку. Но имей в виду: это не над морем с бароном парить, по нам турки стрелять будут, а ты, коли придется, будешь по ним. Так-то, брат!

— А барон не с вами? — спросил Василий.

Кривошеин присвистнул, хлопнул ладонью по широкому поясу, с которого свисал маузер в деревянном полированном футляре и ответил загадочно:

— Кто не с нами, тот против нас!..

Полетели, однако, не завтра и не послезавтра. Самолеты привезли латаные-перелатаные, со снятым вооружением — из тринадцати машин слепили девять, способных подняться в воздух. В «Сопвиче» Кривошеина при первой же рулежке обнаружилась трещина в дуге шасси. Едва исправили поломку, как, оправдывая название города (от персидского «бад кубе» — «обдуваемый ветром»), налетел знаменитый бакинский норд, сорвал с мест плохо закрепленные самолеты, кривошеинский ударил о стену ангара. Хвостовое оперение чинили несколько дней, и взлететь Кривошеин смог только в начале июля. Следующий вылет, когда взял с собой Василия, получился уже боевым. Вышло точно по обещанию: турки хаотично палили. Кривошеин тоже не остался в долгу: в азарте распатронил обойму — без толку, разумеется.

— Чего ж не стрелял?! — гневно спросил он Василия, когда сели.

Тот поглядел на свою трехлинейку: в самом деле, чего ж?

— Так ведь живые они. Вася, — сказал вечером Углян. — Может, потому ты и не стрелял?

— Не знаю я... — пожал плечами Василий.

Когда полетели снова, он уже не тушевался: ловил зеленоватые фигурки на мушку, плавно, как учили, жал спусковой крючок. Но в последний миг отводил ствол в сторону. Кривошеин кричал одобрительно, показывал большой палец.

10 июля турки заняли Кюрдамир. 20 июля пала Шемаха. Поражения на фронте нарушили шаткое равновесие между Бакинским советом рабочих и солдатских депутатов. где главенствовал эсеро-дашнако-меньшевистский блок, и большевистским Совнаркомом. 25 июля Баксовет проголосовал за сдачу города англичанам: их сочли меньшим злом в сравнении с наступающими турками. Совнарком, подумав шесть дней, сложил с себя полномочия и принял решение эвакуироваться вместе с красными отрядами в Астрахань. Власть перешла в руки — о, чудные названия времен революционных катаклизмов! — правительства Диктатуры Цептрокаспия и Президиума Временного Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов. 4 августа из Энзели прибыл транспорт с английскими солдатами, добавив экзотический ингредиент в острую начинку бакинского пирога из отрядов Диктатуры, протурецких формирований и готовящихся к отплытию красных.

Назавтра в авиашколу явились два многозначительных джентльмена в кепи с широкими козырьками под охраной перешедших на сторону нового правительства матросов Каспийской флотилии. Джентльмены придирчиво обследовали самолеты, понаставили закорючек в записные книжечки. «Ну и чего добились — уведут они у вас самолеты, как пить дать уведут». — сказал морякам кто-то из механиков. «Мы их англичанам продадим, все равно на них плавать нельзя». — ответили ему со смешком. А утром продавать уже было нечего: ночью по приказу комиссара авиаотряда Бориса Сая «Сонвичи», «Ньюпоры», «Вуазены» и «Фарманы», летающие и нелетающие, облили бензином и подожгли. Обшивка потрескивала в жертвенном костре, заворачивалась лоскутами, обнажая внутренности и хрупкие скелеты.

14 августа красные отряды отплыли в Астрахань; на одном из пароходов расположились авиаторы. Вася Петров и Коля Углян лежали на палубе, слушали рассказ Кривошеина, какой замечательный воздушный флот построят после войны. Почему-то казалось им, что это «после» настанет чуть ли не завтра, в Астрахани: так и представлялись бесконечные ряды самолетов, видные с борта парохода. Но ночью разразился шторм, пришлось встать на якоря у острова Жилого. Здесь их настигли посланные вдогонку корабли Диктатуры, вернули в Баку. Членов Совнаркома заточили в тюрьму, прочих разоружили и отпустили по домам. Вася и Коля вернулись в свой ангар.

Англичане, не желая похмелья в чужом пиру, решили не вмешиваться. Их дни в Баку были сочтены: в ночь на 14 сентября подданные Британской короны в панической спешке погрузились на корабли и отбыли восвояси, а в город вошли аскеры Кавказской исламской армии и, не дав себе отдыха, взялись за поиски большевиков; если же большевик оказывался армянином, то это была двойная удача. Но настоящих большевиков в Баку осталось мало (а самые настоящие, бакинские комиссары, в эти часы пересекали Каспий на пароходе «Туркмен», чтобы найти могилу в каракумских песках), поэтому в основном попадались аскерам юнцы вроде Васи Петрова и Коли Угляна.

Их прихватили во время рутинной облавы на пристани, где они пытались наняться матросами на корабль (возможно, именно на этой пристани подрабатывал крючником Федор Иванович, прежде чем отправиться в Тифлис навстречу знакомству с Марией Шульц). Шла вторая неделя после вступления в город турок, кровожадность победителей сходила на нет. Когда один из аскеров, с дубленым крестьянским лицом, спросил у Коли, не армянин ли он, старший патруля, в мундире офицера Дикой дивизии, одернул подчиненного: не твоего, мол, ума дело. Их повели к тюрьме, по дороге остановились у табачной лавки; офицер зашел внутрь, патрульные переговаривались между собой, забыв о задержанных. Друзья переглянулись и — брызнули в разные стороны. Больше они не виделись никогда.

Вася перевел дух, лишь проскользнув в лабиринт рабочего пригорода. Узкая улочка раздваивалась; он двинулся налево, и грудь в грудь налетел на Кривошеина. Через пятьдесят лет, умирая — а умирал он, пожираемый раковой опухолью, в постели и много, много думал, когда боль отпускала, — Василий Степанович Петров часто вспоминал этот миг. Поверни он направо, и жизнь сложилась бы по-другому.

— Василий, — военлет сгреб его в объятия, — вот уж не чаял! А мы тут...

Что «тут», выяснилось, когда, пройдя грязными задворками, они спустились в сумрачный подвал, пропахший кислыми человеческими запахами.

— Это я. — сказал Кривошеин в темноту.

— Кого привел? — спросила темнота знакомым голосом.

— Это Вася Петров, из наших, проверенный человек.

— А-а... Здравствуйте, товарищ Петров.

Глаза Василия привыкли к темноте: он различил топчан и лежащего человека, который протягивал ему руку. Кривошеин зажег керосиновую лампу, и он узнал комиссара авиаотряда.

— Такие, брат, дела, — сказал Кривошеин. — Спешили с Борисом Яковлевичем сесть на «Туркмена», да угодили под турецкий обстрел. Ногу ему перебило... С тех пор здесь, а завтра собираемся к партизанам. Ты с нами?

Спустя двадцать часов изрубленное тело Кривошеина валялось на пыльной дороге, и молодой аскер развлекался, пиная носком сапога мертвую голову, которая упорно возвращалась в прежнее положение.

Они благополучно выбрались из города, но, к несчастью, наткнулись на шайку оборванцев, пожелавших проверить, что лежит на телеге под сеном (а лежал раненый комиссар), — и Кривошеин пристрелил главаря, а потом, когда на выстрелы явились аскеры, ценой своей жизни увел погоню в сторону. А Сай и Вася, ковыляя вдвоем на трех ногах, каким-то фантастическим образом встретились с партизанским связником, которого не знали в лицо.

Потом было еще много событий, и Василию тоже пришлось стрелять в людей — уже не понарошку, а целясь в сердце. В конце ноября поредевший партизанский отряд угнал у турок катер и направился в Астрахань. Ничто им не помешало, и даже норд на несколько дней поумерил пыл. [ноябрь 1918: кислев 5679; сафар 1337]