Азбучные истины

Глава ТВЕРДО (XXIII), о поражении в Крымской войне

[18 (30) ноября 1853; 29 хешвана 5614; 29 сафара 1270] На рассвете Абдулла, имам квартальной мечети в Синопе, взобрался на минарет, повернулся в сторону Мекки и, взявшись большим и указательным пальцами за мочки ушей, истово вывел семь формул азана. Дождь отнес слова в сторону — Абдулле показалось, что ничьего слуха они не достигли. Но его голос слышали даже на кораблях эскадры Осман-паши, в ясную погоду видных с минарета как на ладони, а сейчас скрытых пеленой дождя; хотя, может быть, до кораблей донесся голос какого-нибудь другого квартального имама или муэдзина соборной мечети, а скорее всего — все крики слились в один, и к нему прибавились голоса мулл, кричащих на самих кораблях.

Всеобщее воодушевление, вызванное заходом в Синоп эскадры с десантом, в одночасье обернулось тревогой. Откуда ни возьмись появились русские корабли под флагом Нахим-паши и заперли выход из бухты. Правда, в то, что они решатся атаковать, не верили, и Осман-паша, — полагаясь на защиту береговых батарей, а еще больше на стоящий в двух днях перехода в дарданелльской бухте Бешик-Кертез англо-французский флот, — даже не снял с кораблей десант, предназначенный для высадки в Сухуме и Поти, чтобы потом, когда русские уйдут восвояси, не терять времени на погрузку.

Среди повторяющих слова азана на транспорте «Фау-ни-Еле» был девятнадцатилетний воин Гусейн. Подобно многим, он думал о русских кораблях исключительно как о досадном препятствии, мешающем десанту прийти на помощь Восточноанатолийской армии, которая истекала кровью в Закавказье. Гусейну не терпелось в бой. Его прадед стал шахидом, и дед стал шахидом, а грудь отца еще до рождения Гусейна проткнул русский штык, но Аллаху было угодно оставить его в живых — возможно, как раз для того, чтобы родился Гусейн. Думая об этом, Гусейн не сомневался, что назначен к чему-то важному, равно как не сомневался в краткости своего земного существования. Смерти он не боялся, ибо для шахида смерть — всего лишь способ без проволочек, минуя чистилище, оказаться у трона Всевышнего.

— Аллах велик... Нет божества, кроме Аллаха... Мухаммад — посланник Аллаха... Сила и могущество только у Аллаха... — вторил он несущимся отовсюду словам азана, а в голове гвоздем сидело, что Аллах обязательно даст ему случай отличиться каким-то необыкновенным образом — поскорее бы убрались русские корабли...

Непогода тем временем усилилась. Вода в бухте покрылась упругой рябью, не привыкших к качке солдат тошнило, и в помещениях транспорта пахло блевотиной. Гусейну посчастливилось избежать морской болезни. Совершив намаз, он наскоро позавтракал и прохаживался по палубе, запрокидывая голову в надежде увидеть просвет в облаках.

И точно так же в открытом море, в двадцати милях от Синопа, на шканцах лежащего в дрейфе пароходо-фрегата «Крым», вышагивал, вглядываясь в беспросветное небо, Георгий Шульц. Рядом с «Крымом» угадывались силуэты «Одессы» и «Херсонеса». Сутки назад отряд из трех кораблей вышел из Севастополя на помощь Нахимову. Всю ночь шли по бурному морю на пределе сил, и вот, за считанные мили до цели, пришлось застопорить машины — впереди, как позже живописал очевидец, «за мрачностью и дождем ничего не было видно». Только в десять тридцать утра, когда в тумане появились просветы, вице-адмирал Корнилов, державший флаг на «Одессе», повел корабли малым ходом вдоль турецкого побережья.

К этому времени Абдулла закончил во внутреннем дворике мечети толковать прихожанам хадисы аль-Бухари и направился в расположенный по соседству свой дом, где распорядился по хозяйству, а оставшиеся до полуденного намаза полтора часа посвятил обсуждению деталей свадьбы дочери Суфии. Будущий зять, не последний человек в городской страже, приходился внуком самому Мустафе-эфенди; породниться с богатым и почитаемым родом было большой удачей для вышедшего из простолюдинов имама заштатной квартальной мечети.

Когда Абдулла возглашал полуденный азан, в Керчи (через море рукой подать), в церкви Николая Угодника под синей луковкой, усыпанной серебряными звездами, молился о ниспослании победы русскому оружию молодой священник отец Алексий (если кто не помнит, Алексос № 8) — и сюда дошла весть о дрейфующей у Синопа эскадре. А моряки нахимовской эскадры уже причастились у походных иконостасов, раскрепили пушки, и плотники под командой трюмных унтер-офицеров спустились вниз, готовые заделывать пробоины.

Волосы встали дыбом у Абдуллы — он увидел входящие в бухту корабли под андреевскими флагами. Застигнутые врасплох турки опомнились, лишь когда русский флагман «Императрица Мария» ворвался на рейд. В двадцать восемь минут пополудни корабль Осман-паши «Ауни-Аллах» послал навстречу Нахимову первое ядро, а мгновения спустя палили уже более шестисот орудий, и с каждым залпом турецких кораблей Абдулла бил ладонью по перилам, словно стремясь усилить удар.

«Фауни-Еле» находился во второй линии растянутых полумесяцем турецких судов, между пароходом «Эрекли» и транспортом «Ада-Феран». Справа и слева от них качались на свинцовых волнах купеческие бриги. Гусейн верил в победу и радовался, что бессмысленное ожидание подходит к концу. И конечно же, он не понял маневра «Таифа», лучшего корабля султанского флота под командой блестящего Мушавер-паши (настоящее его, английское, имя — Адольф Слейд).

Зато все понял смотрящий сверху Абдулла и в тоскливом предчувствии сжал в кулаке узкую бороду: быстроходный пароход «Таиф» ударился в бегство. И тут же «Ауни-Аллах», уходя от огня «Императрицы Марии», подставился «Парижу» и, получив шестьдесят ядер разом, превратился в неуправляемые обломки. И разлетелся на части пораженный прямым попаданием в пороховой погреб фрегат «Навек-Бахри». И фрегат «Несими-Зефер», лишенный оснастки, с поврежденным рулем, наткнулся на остатки мола у греческого предместья. И взорвался корвет «Гюли-Сефид», и выбросились на берег фрегаты «Дамнад» и «Каиди-Зефер». И загорелись фрегат «Фазли-Аллах» и корвет «Неджми-Фешан»; их команды в панике прыгали за борт. И напоролся на камни «Эрекли». И фрегат «Низамие», изрешеченный русской артиллерией, навалился на «Дамнад», и в бок ему уперся корвет «Фейзи-Меабуд».

Нагруженные под завязку солдатами и боеприпасами военные транспорты и купеческие суда остались беззащитны перед русским огнем. Не умеющая плавать пехота металась между бортами; обезумевшая толпа была как песок в перевернутых песочных часах. Взлетел на воздух начиненный порохом бриг; горящий обломок мачты прочертил дугу и вонзился в палубу «Фауни-Еле». Вокруг все стреляло, горело, взрывалось, кричало от боли. Русские подошли на расстояние меньше кабельтова и били ближней картечью. Гусейн втиснулся между трапом и переборкой. Рядом упала половина человеческого тела — она скребла пальцами неестественно вывернутой руки по размотавшейся чалме; дальше был виден кусок моря, кишащий людьми и обломками, а еще дальше — зубчатые крепостные стены и торчащие над ними минареты. На одном из них стоял Абдулла; слезы текли по морщинистым щекам и путались в бороде. Становилось дымно, но за мгновение до того, как взрыв разнес «Фауни-Еле», дым отнесло в сторону, и Абдулла разглядел взлетевшие в небеса людские тела. Падающие среди обломков фигурки видел и Георгий Шульц — в эти минуты корабли Корнилова вошли на синопский рейд.

К трем часам пополудни султанский флот перестал существовать. Русские потеряли тридцать семь человек против трех тысяч у турок. Раненый Осман-паша сдался в плен. Турецкие корабли превратились в щепу: русские комендоры перестарались — ни один не годился в качестве трофея. Попытка привести казавшийся наименее пострадавшим «Дамиад» в Севастополь закончилась неудачей — фрегат затонул в виду турецкого берега. Так завершилось последнее в мировой истории сражение парусных флотов.

А светопреставление на берегу только начиналось. Шканечный журнал линкора «Три святителя» бесстрастно сообщает: «Взрыв фрегата «Фазли-Аллах» покрыл горящими обломками турецкий город, обнесенный древней зубчатой стеной; это произвело сильный пожар, который еще увеличился от взрыва корвета «Неджми-Фешан»: пожар продолжался во все время пребывания нашего в Синопе, никто не приходил тушить его, и ветер свободно переносил пламя от одного дома к другому». Аллаху было угодно, чтобы в этом огне сгорел внук Мустафы-эфенди, все сражение просидевший за городскими стенами, а не умеющий плавать, контуженый, потерявший слух и речь Гусейн был выброшен на берег вместе с куском корабельной обшивки и выхожен в импровизированном лазарете при мечети Абдуллы. Так определилась судьба Суфии, дочери имама.

Спустя неделю к Гусейну сквозь постоянный шум прибоя в ушах пробился первый звук, много позже восстановилась речь и перестало дергаться лицо. По окончании войны его наградят земельным наделом в окрестностях Карса. Туда Гусейн и привезет Суфию. Каждый год Суфия будет рожать ему по ребенку. А в 1277 году хиджры на свет появится дочь Иман. Но это уже другая история, и речь о ней впереди.

Русская эскадра возвратилась в Севастополь. Георгия Шульца встречали жена Руфина Михайловна и сын Мишка. Отец Алексий отслужил праздничный молебен в церкви св. Николая, покровителя моряков. Помпезно отметил победу Санкт-Петербург, не понимая еще, что она пиррова — и для императора и для страны.

Опасаясь усиления России, Великобритания и Франция поспешат на помощь Турции. Будут атакованы русские побережья — от Балтики и Белого моря до Камчатки. Восемьдесят девять кораблей англо-французского флота блокируют в Севастополе двадцать шесть русских кораблей и сухопутный гарнизон. Под жесточайшим огнем русские будут терять в иные сутки до двух-трех тысяч человек. Продержавшись 349 дней, Севастополь падет. Сражение обескровит обе стороны. В марте 1856-го они подпишут в Париже мирный договор, по которому занятый русскими Карс будет возвращен Турции в обмен на возврат Севастополя и других крымских городов. России запретят иметь флот и военные базы на Черном море, она лишится части Бессарабии. Однако план британского премьер-министра Пальмерстона об отторжении от России Крыма, Кавказа, Бессарабии, Польши и Финляндии останется нереализованным.

Но все это еще предстоит. А пока, 7 (19) декабря 1853-го, русский фрегат «Аврора» без помех снялся с якоря в английском Портсмуте, где чинил такелаж, и отправился через Атлантику к восточным рубежам России.

[1854] О синопской виктории команда «Авроры» узнает в апреле в перуанском Кальяо, на стоянке по соседству с кораблями англо-французской эскадры. Реакция англичан и французов окажется столь недвусмысленной, что восторги сразу сменятся предчувствием беды. Ожидание войны разольется в воздухе. И за несколько дней до получения известия о ее начале, посередине святой недели, когда скованный штилем рейд покроется густым туманом, русские на веслах отбуксируют фрегат из бухты и растворятся в океане. Долго еще марсовой Николай Васильев будет вглядываться в пространство за кормой. Но командующие союзной эскадрой контр-адмиралы англичанин Дэвис Прайс и француз Феврие де Пуант, уже привыкшие считать «Аврору» своим трофеем, проспят побег...

В апреле с почтой, доставлявшейся раз в полгода, в Петропавловск-Камчатский привезли «Санкт-Петербургские ведомости» с подробностями разгрома турецкого флота. Ликовали до изнеможения, газеты зачитали до дыр. Губернатор Камчатки Василий Степанович Завойко. бывший когда-то в сражении при Наварино, не уставал разъяснять местной публике, почему мы турок били, бьем и всегда бить будем. Тот же Завойко. впрочем, испытывал сильнейшее беспокойство. По сведениям с купеческих судов в тихоокеанской округе курсировало до тридцати английских и французских боевых кораблей. В том, что после поражения турок Англия и Франция выступят против России, опытный Завойко не сомневался — равно как не сомневался, что их корабли явятся к берегам Камчатки. И потому, когда с Бабушкина маяка сообщили о подходе к Авачинской губе военного судна, в Петропавловске объявили тревогу и разношерстный гарнизон — 47-й флотский экипаж, инвалидная команда, казаки и камчадалы с кремневыми ружьями, одетые в крашенные ольховой корой оленьи шкуры, — собрался на площади у церкви. Однако тревожились зря: на рассвете в губу вошел фрегат под русским флагом. «Аврора» — прочитали на его борту.

После двухмесячного плавания в бурных водах фрегат находился в жалком состоянии, команда страдала от цинги. Больных разместили на берегу. Вокруг них засуетились благоухающие колониальным парфюмом жены местных чиновников. За день до прихода в Петропавловск Николай Васильев причастился у корабельного попа и приготовился помирать, но уход, отвары, свежая пища сделали свое дело. К июлю, когда транспорт «Двина» привез на подмогу петропавловскому гарнизону триста пятьдесят стрелков, набранных из сибирских линейных батальонов, Николай уже был в строю: посланный на берег охранял пороховой склад у подножья Никольской горы. А через три недели с Бабушкина маяка просигналили о появлении шести кораблей, и то была эскадра Прайса и де Пуанта.

18 (30) августа корабли эскадры вошли в Авачинскую губу и принялись утюжить снарядами берега. Шлейфы от конгревовых ракет подолгу висели в неподвижном воздухе, подобно хищным змеям, и заставляли камчадалов вспоминать древние свои легенды. На шестой день тысячный англо-французский десант высадился на берег и, не встречая сопротивления, перевалил через Никольскую гору.

...С гребня Петропавловск и стоящая на рейде «Аврора» были как на ладони. Офицеры в красных мундирах с белыми перевязями через плечо взирали на крыши и то ли в шутку, то ли всерьез выбирали дома для ночлега — в этом варварском городе было до обидного мало приличных строений. Но жалкий вид лежащих у ног улиц возмещался красотой дикой природы, и английский лейтенант Буллит с ярким, как у девушки, румянцем на молочно-белом лице заключил пари с французским лейтенантом Лефевром, что поднимется на вулкан и съест зажаренную на камнях яичницу. Пока они спорили, все переменилось: три сотни русских, обидевшись на свои кремневые да пистонные ружья — что не достигают англичан и французов, когда те, посмеиваясь, бьют из штуцеров, — полоумно полезли вверх по склону. И было в их бешеном штыковом порыве нечто такое, что остановило красно-синюю лавину союзников. Она перестала перемещаться к городу, заколыхалась на месте, а потом медленно поползла назад.

Николай Васильев бросил пост и бежал, подхваченный общим стремлением. Раза два останавливался на бегу, перезаряжал и стрелял, не целясь, а потом уже только бежал — взбираясь все выше и выше, — видя перед собой лишь яркую полоску штыка. Солнце играло, отражаясь от стали; с этим солнцем на лезвии Николай настиг француза в синем мундире и вогнал штык снизу вверх в его тугой бок. А потом опять бежал, и солнце на штыке уже было с кровавым отблеском — и достиг гребня, с которого открылось голубое с серебром море. И увидел зацепившийся ногой за корневище труп лейтенанта Буллита и валявшееся рядом знамя Гибралтарского полка.

А потом — взрыв, и полоснуло по глазам. И кровавое солнце покатилось, покатилось по серебристо-голубому...

Зимой Николай Васильев был отправлен по санному пули на родину, в Санкт-Петербург. Той же дорогой, но еще в сентябре да курьерской скоростью отослали знамя Гибралтарского полка с начертанным на нем девизом «Per mare, per terram» — «По морю и посуше». Николай I остановит на славном трофее взгляд, проведет рукой по короне, венчающей земной шар; на усталом лице не отразится ничего. Пустяковая на фоне катастрофических неудач победа не утешит государя. 18 февраля (2 марта) он убьет себя ядом.

К этому времени Севастополь уже будет в осаде. Флот, геройски побивший турок при Синопе, русские сами затопят у входа в бухту, дабы мачтами преградить путь на севастопольский рейд. Георгий Шульц займет место на придуманном Пироговым хирургическом «конвейере» в доме Севастопольского собрания, где наборный паркет насквозь пропитается кровью, а к стенам приткнутся штабеля мертвецов. Отдыхать будет ходить домой, к жене и сыну, не захотевшим уезжать из города, по фантасмагорической улице, где между баррикад гуляют под ручку с местными модницами офицеры в белых перчатках, и открыты трактиры, и разносчики продают сбитень, и доносится вальс с бульвара, и бредет вьючная животина, и явственно слышен гул канонады, и прямо на тротуарах спят солдаты, раскинув руки, которых завтра, быть может, коснется кривой ампутационный нож.

В марте севастопольцы потеряют девять тысяч человек, в апреле — свыше десяти тысяч, в мае — уже семнадцать. «Конвейер» позволит делать за час до пятнадцати ампутаций. И под конец одного из этих бесконечных часов пятнадцатым окажется племянник Георгия Шульца семнадцатилетний юнкер Александр Брюн (сын Антона) с раздробленными картечью бедренными костями. Юнкер умрет на операционном столе, и потрясенный Гогель закроет ему глаза и снимет с тонкой шеи полтину с полу-стершимся ликом младенца-императора.

[1855] В мае Николая Васильева привезли в Петербург. Неуверенными пальцами он потрогал личико годовалой дочери, попытался представить, какое оно, да не сумел. Все заслонили кровавое солнце, и яркое серебряное море, и труп в красном мундире, разметавший по склону светлые волосы.

— Все-таки мы их побили, — сказал он себе в утешение, не зная, что в эти самые минуты не забывшие прошлогоднего позора англичане жгут во славу королевы Виктории покинутый жителями Петропавловск.

А шестью днями раньше, 12 (24) мая, французы заняли Керчь. Высадке предшествовала бомбардировка, каленое ядро угодило в купол Николаевской церкви. Пожар потушили, дыру наскоро заделали досками, и на следующий день о. Алексий правил службу, как обычно. Посреди утрени разразилась гроза; дождевая вода просочилась сквозь настил. Священник досадливо вздернул брови, но чтения акафиста не прервал, и, когда добрался до конца, вода уже текла по ликам святых. Он закрыл служебник, спрятал под епитрахиль и лишь тогда заметил французского офицера. Тот стоял в притворе, не сняв головного убора, и внимательно слушал переводчика.

— Господин капитан спрашивает, не нужна ли помощь? — громко, не сходя с места, выкрикнул переводчик, похожий на маленького испуганного воробышка.

— Передайте господину капитану, что помощь не нужна, — ответил о. Алексий. — Мы справимся сами.

И распорядился перенести святые изображения в свой дом.

Поздней ночью, когда он, усталый после тяжелого дня, сидел в одном подряснике и пил чай, в дверь постучали. О. Алексий открыл, по привычке не спрашивая, кто стоит за порогом. На крыльце нетерпеливо переминался с ноги на ногу татарин Гирейка, недавно им самим окрещенный Касьяном.

— Башка, наша татара хотят тебе батюшка резать, сюда идут, — выпалил Гирейка, от волнения путая слова.

— Кто хочет, зачем?

— Сюда идут, башка резать будут, — еще быстрее заговорил Гирейка. — Говорят, царь не будет, султан будет. Попа чик-чирик надо, говорят...

И действительно, в конце улицы послышались выкрики, и заметались в свете факелов тени.

О. Алексий побежал в дом, выхватил из постели попадью, бросил ей в руки полуторагодовалого сына Алешку и вытолкал на задний двор:

— К соседям, к соседям! Проси, чтобы спрятали!

Сам же погасил в доме свечи, кроме тех, что горели в красном углу, и затаился у дверей. Наконец постучали. Он себя не обнаружил. Тогда начали бить ногами и ругаться по-татарски. Он метнулся в комнату за ножом — и обратно к дверям. Раздался звон стекла, в разбитое окно полетели смоляные факелы. Заполыхали скатерть и занавески, пламя побежало по потолку. О. Алексий бросился к сложенным у стены иконам, схватил две доски, вынес через черный ход и — опять нырнул в горящий дверной проем, как в огненную купель, нащупал еще доску и успел-таки выбежать наружу. Борода обгорела, подрясник дымился, в одной руке была икона Николая Угодника, в другой — длинный хлебный нож. Дом за спиной пылал, но с улицы теперь кричали по-французски. Попадья, мало что понявшая, так и стояла, притиснув к животу сына, и причитала; мальчишка сучил голыми ножками, надрывался криком.

Из дыма возник давешний капитан, спросил через того же еще более напуганного переводчика, не нужна ли помощь.

— Мы справимся. — ответил о. Алексий.

Капитан развел руками: дело ваше.

О. Алексий отвел жену с ребенком в дом купца Скорнякова, попросил беречь, а сам исчез среди ночи.

Он появился через три с лишним месяца. Накануне русские затопили остатки Черноморского флота и по наплавному мосту ушли из Севастополя.

Сын его — в партикулярном платье и без бороды — не признал. С предосторожностями минуя французские посты, о. Алексий вывез семью из города, поселил в приморской деревушке у верных людей, а сам скрылся еще на полгода. Занятия его в это время неизвестны. Но что-то заставляет думать, что руки о. Алексия держали нож чаше распятия. После замирения с Англией и Францией он добился исповеди у патриарха, его дело разбирал Синод. Грехи отпустили, но приход в Геническе дали только через шесть лет.

И песочные часы, найденные на керченском пепелище, вновь заняли место на столике под иконами. Если не касаться руками, трещина в лопнувшем стекле была незаметна. [1861; 5622; 1278]