Азбучные истины

Глава ОН (XIX), в которой гибнет фамилия Енебековых

[декабрь 1825; тевет 5586; джумада I 1241] В один месяц с разницей в несколько дней смерть забрала отца и сына Енебековых.

Погребение Александра Помпеевича, почившего в Колокольцеве на семьдесят восьмом году жизни, явило оригинальную пышность, и жаль, что в округе не нашлось хорошего живописца. Процессия за гробом из плохо струганных досок напоминала карнавал нищих: неисчислимые отпрыски шли в оборванном домотканом платье и худых сапогах, младшие месили снег лаптями, а самый маленький, трех лет от роду, сидел, закутанный в овчину, на руках у матери и заливисто смеялся. Мать (последняя жена Александра Помпеевича, из крепостных, в каком-то диком одеянии, сочиненном, должно быть, из двух-трех шубеек его первой жены Евдокии, урожденной Жаравиной) не озаботилась унять резвого сына. Замыкавшая шествие дворня большей частью состояла из старух, стариков и калек и смахивала на толпу постаревших разбойников — молодые и здоровые давно разбежались кто куда.

Все делалось невпопад, было много пьяных; батюшка, принявший с утра противу мороза лишний лафитник, так лихо размахивал кадилом, что чуть не уронил его в гроб. Прибывший проститься с покойным уездный предводитель дворянства тщетно пытался навести порядок, но устал раздавать оплеухи и махнул на происходящее рукой. Александр Помпеевич, одетый в старый екатерининский мундир и приобретший в гробу необыкновенную значительность, равнодушно смотрел из-под, казалось, нарочно неплотно прикрытых век. Но когда поскользнувшиеся мужики сотрясли и чуть не перевернули гроб, лицо покойника переменило выражение, по нему будто пробежала усмешка. Уездный предводитель это заметил и истово перекрестился. Он первый бросил на гроб ком мерзлой земли и, не дожидаясь, пока могилу окончательно зароют, поспешил к своим саням...

Обстоятельства смерти и предание земле отставного штабс-капитана Андрея Александровича Енебекова были столь обыкновенны, что о них нечего сказать. В последний год он пережил три удара, и четвертый свел его в могилу. Похороны совершились на кладбище Донского монастыря, на могиле поставили простой камень и чугунный крест. (Через многие годы, при создании в монастыре Антирелигиозного музея и частичном разорении кладбища, крест выбросили, камень употребили на благоустройство дороги.) Дата смерти Андрея Енебекова, последовавшей сразу вслед за получением известия о мятеже на Сенатской площади, наводит на размышления: уж не ускорило ли это сообщение смертный исход? Немало было среди декабристов знакомых ему людей, и, как знать, где был бы он сам, не вмешайся в судьбу болезнь.

Чувствуя приближение смерти, Андрей Александрович объявил Мирона Герасимова сыном, но по слабости здоровья нужные бумаги не выправил. Мирон же палец о палец не ударил, чтобы помочь отцу и обрести славную фамилию, к которой принадлежал по крови. Он как был балбес, так балбес и остался. Малый неглупый, физически сильный, Мирон при случае мог бы проявить себя на разных поприщах, но случай не представился, а нравственная неразвитость скоро свела на нет его лучшие задатки. Он служил в московской межевой канцелярии, где все им помыкали, на самых нижних ступенях, службу ненавидел (ибо по натуре не был расположен к повиновению) и мечтай о большем, но не делал ничего, чтобы чего-то в жизни достичь. Грань между достигнутым и желаемым стирал с помощью пьянства.

В день похорон отца напился по-скотски, потом шатался по улицам и приставал к прохожим, а когда полиция наконец потащила в участок, кричал на всю улицу:

— Как вы смеете, мерзавцы! Я граф Енебеков!.. Верность и ревность... Императрица Елизавета нас ценила, не то что ныне... Она бы не позволила! Опричники!..

[1826] Непонятно, с чего Мирону пришло в голову называть себя графом, но именно эта не самая существенная в иных обстоятельствах деталь переменила его жизнь. После 14 декабря все только и делали, что искали высокопоставленных заговорщиков, и мнимого графа, смущавшего народ вольнодумными речами, незамедлительно приписали к их числу. Когда же все разъяснилось, государственная машина не пожелала расстаться с кусочком, который обещал быть лакомым. Она пожевала его, пожевала и, признав почти несъедобным, все-таки продолжила, уже без особой охоты, жевать далее. Мирона посалили в сани и отправили в сопровождении фельдъегеря на Кавказ. Теперь самочинное присвоение графского титула сыграло положительную роль — иначе трудно объяснить, почему государственный молох дал сбой и выплюнул его обратно в жизнь хотя совершенно измочаленным, но в статусе, при котором положен личный сопровождающий, а не, к примеру, солдатом без права выслуги.

По весне Мирона доставили в Тифлис, определили в местную межевую канцелярию на должность, соответственную той, которую он занимал в Москве, и велели всякую неделю отмечаться в участке. И недели потянулись, одна похожая на другую. Он служил, пил и тосковал. Не понять, откуда взялась эта тоска — ведь нынешняя жизнь мало чем отличалась от прежней. Видимо, человеку, которому свобода не нужна, необходимо уткнуться в шлагбаум, чтобы почувствовать прелесть вольной жизни.

[1827] С тоски он женился на бездетной вдове Надежде Васильевне, татарского происхождения, чей муж, драгунский унтер-офицер Гущин, погиб в стычке с абреками. В тот же год у них родилась дочь. На радостях Мирон ушел в жестокий запой и не помнил, как случилось, что отравил по почте в канцелярию наместника прошение о помиловании с припиской: «Готов на все». Прошение совершило бюрократический крут и аукнулось, как раз когда у него кончились деньги. Потому Мирон явился по вызову в участок относительно трезвым, и неприметный полицейский чин, обнаружив знакомство и с прошением и со всей его биографией, сказал бархатным голосом:

— Вы общаетесь с ссыльными, знаете об их настроениях. Почему бы не поделиться этим знанием с нами? Это будет, скажем так, маленькая ваша услуга, а в обмен на нее мы будем ходатайствовать об смягчении вам наказания, и это будет наша большая услуга. За маленькую услугу ~ услуга большая. Как вы на это смотрите? Ну вот, к примеру, ваш сосед Владимир Владимирович Осадковский... Что он себе потихоньку думает, чем дышит? Нам ведь интересно...

— Так ведь он вроде не ссыльный? — пробормотал Мирон, с трудом управляясь с расползающимися мыслями.

— Тем более, тем более! — чему-то обрадовался неприметный чин, положил на стол ассигнацию и медленно, как бы нехотя, пододвинул ее к Мирону. — О, сколько можно купить кахетинского! А услуга-то ма-а-ленькая!..

И Мирон — слаб человек! — согласился ма-а-ленькую услугу оказать. Потом оказал такую же ма-а-ленькую услугу еще раз, и еще, еще. Получив заслуженное вознаграждение, спешил в духан и вспоминал о желанном помиловании, лишь когда пьяный угар кончатся и деньги подходили к концу.

Так Мирон стал осведомителем Третьего отделения. Кураторы в участке менялись, но лицо у всех было одно и то же.

[1829] Как-то, нечистый от многодневного пьянства, он вышел из духана хромого Автандила в Сололаки. Навстречу по крутому спуску шли редактор «Тифлисских ведомостей» Санковский, известный ему как приятель Владимира Осадковского, и невысокий курчавый человек, который развлекутся, подбрасывая шляпу на сильном ветру. Курчавый брезгливо обошел Мирона и сказал:

— Как же вы, Павел Степанович, утверждаете, что здешний люд крепок на выпивку. Поглядите на сей экземпляр — вылитый мой вечно пьяный приказчик...

— Так это же не туземец, Александр Сергеевич. — усмехнулся Санковский. — Не иначе, какой-нибудь коллежский регистратор по почтовой части родом откуда-нибудь... Уж не ваш ли беглый приказчик? Где изволите иметь вотчину?..

Названный Александром Сергеевичем громко засмеялся и хотел ответить, но ветер унес шляпу, и он, хохоча, побежал за ней вниз по улице...

[1831] Когда в Польше разразилось восстание, очередной неприметный чин поинтересовался у Мирона, что говорит Осадковский, не сочувствует ли инсургентам?

— Никак нет, не сочувствует. — сказал Мирон и выпалил вдруг: — Только очень хочет убежать к ним на помощь!

Ничего подобного Осадковский не говорил, но Мирону хотелось выпить, очень хотелось выпить, и это желание заслонило в сумеречном сознании все остальное...

[1833] Запои у Мирона следовали один за другим. Неприметный чин не скрывал недовольства, а од нажаты сказал, что впредь не нуждается в его услугах, ни в ма-а-леньких, ни в каких других. Из межевой канцелярии Мирона выгнали, жена тоже указала на дверь. С утра до вечера он бродил между духанами, ночевал где придется. Ночью являлся пьяный на бывшую квартиру и кричал во дворе, что хочет видеть дочек, в пьяном помутнении забывая, что младшая умерла от скарлатины. Однажды на шум вышел сосед — Осадковский. Слово за слово, и в хмельном кураже, смеясь и плача, Мирон изложил историю своего доносительства. А потом сгинул в плотном дожде.

Ночью он повесился на дровяном складе.

Овдовевшая второй раз Надежда Васильевна крутилась как могла. Поначалу мыла полы в богатых домах, потом стала давать недорогие обеды для мелких чиновников. Владимир Владимирович с удовольствием столовался у нее — для этого достаточно было пройти по веранде и спуститься на первый этаж. [1844] Полине, дочери Надежды Васильевны и Мирона, шел семнадцатый год, когда он попросил ее руки. Самому Владимиру Владимировичу исполнилось сорок шесть, но он (как и его отец когда-то) выглядел моложе своих лет. Надежда Васильевна, христианка в первом поколении, молвила на это:

— Так вы ж вроде не православный?..

— Это дело поправимое, — с усмешкой ответил бывший филомат, давным-давно не верящий ни в Бога, ни в черта, ни даже в польскую независимость. — Если это единственное препятствие, то я его устраню.

Мезальянс оказался удачным. Владимир Владимирович и Полина Мироновна прожили душа в душу двадцать пять лет и произвели на свет троих детей (но младенчество пережил один Гриша). Все эти годы облик Осадковского почти не менялся — он как будто застыл в молодых годах, и окружающие не замечали разницу в возрасте между супругами. Но когда Полина Мироновна в несколько недель угасла от какой-то непонятной болезни, Владимир Владимирович быстро постарел. Остаток жизни он каждый день ходил на ее могилу, и Бог наконец смилостивился и прибрал его, чтобы соединить их за гробом. [сентябрь 1871; тишрей 5632; раджаб 1288]