Азбучные истины

Глава ША (XXIX), в которой сообщается о рождении Леночки Малыхиной и Валички Васильевой, сиротстве Васятки Петрова и ни разу не упоминается о Владеке Осадковском

[26 апреля (9 мая) 1910: 30 нисана 5670: 29 раби II 1328] Наурской революция не коснулась. Строевые казаки, принимавшие участие в усмирении бунтовщиков, рассказывали всякие страсти — станичники слушали с раскрытыми ртами, но к себе не примеряли. Даже известие о волнениях на близких Грозненских нефтепромыслах не вызвало у наурцев опасения за свою размеренную жизнь. Утратив за последнюю сотню лет вкус к потрясению государственных устоев, казаки безотчетно отгораживались от всего, что могло привести к переменам. Рабочие под кумачовыми знаменами были им чужды и непонятны. От горцев, по обыкновению, хорошего не ждали, но уважали их как равных; в людях же, притянутых на промыслы возможностью заработков, видели искажение русского человека. Преобразовавшиеся в пролетариев сколки с казачества считались отступниками и уважения вовсе не заслуживали.

Ефрем Малыхин не был исключением из общего правила: привыкший распоряжаться своим трудом, он не мог взять в толк резона забастовки. Рассуждал жестко: бунтуют только бездельники. Укрепляло его в этих мыслях и то, что отец (по-прежнему отзывавшийся на Пашку) находил повеление смутьянов правильным, а их требования справедливыми. Отношения с отцом оставались натянутые. В остальном жизнь Ефрема ладилась. Был он к тридцати голам первый плотник в станице, хорошо зарабатывал и новый дом себе отгрохал хоть кому на зависть. Казаки его любили: компанейский, веселый (это уж наследственное) - по праздникам выкатывал на улицу против калитки бочку вина, угощал прохожих.

Варвара почти каждый год рожала — в 1910-м, 26 апреля, родилась дочь Елена, шестой ребенок в семье. По новому стилю это 9 мая; спустя тридцать пять лет гости Елены Ефремовны начнут дежурно шутить на тему удачно угаданного ее родителями дня рождения.

А в Мариуполе в этом апреле повстречались на улице Иван Васильев и Екатерина Умрихина, замерли на мгновение, вспоминая давнее свидание, и расхохотались. Сцена была, что и говорить, неприличная: молодой преподаватель истории и барышня смеются до слез, а идущие мимо гимназисты понимающе перемигиваются. Ивану перепал выговор от директора гимназии: «Вам, сударь, придется оставить студенческие привычки, вы должны являть пример юной поросли...» Виноватая голова опускалась все ниже и ниже — боялся, что директор разглядит улыбку...

Со свадьбой не задержались, и уже в июне песочные часы и полтина на цепочке оказались в одном сундучке. Невеста была хоть и сирота, но не бесприданница: с ней Ивану досталось полдома, наследованные от прадеда и прабабки Шульцев, тетка Шаповалова добавила от себя перину, подушки, одеяла и обеденный сервиз. На этой перине они и зачали дочь, [1911] рожденную 26 июля (8 августа) следующего года. Нарекли девочку Валентиной, а в семье звали Валичкой (с четким «и» в центральном слоге).

В этом же июле тати зарезали Трофима Наумовича Кожинова, исколотый ножами труп бросили на путях; грешили на чеченцев. Потерявшая кормильца Христина нанялась на все те же нефтепромыслы. Тягучую жидкость добывали тартанием из неглубоких колодцев. Неожиданно в хрупком теле обнаружилась сила — работала наравне с мужиками. Ладони Христины пропахли нефтью. Она терла их до крови песком, пемзой, белой глиной, но ничего не помогало; когда руки покрылись проступающими из-под кожи пятнами, эти свои заботы о чистоте и винила. [1913] Даже когда умирала от никем не понятой болезни, бормотала в бреду: «Втерла грязь, втерла грязь...»

Худенький Васятка шел за нищим гробом, не плакал. Вскоре явились дядья Карп и Николай, младшие братья погибшего в японских далях отца, продали домишко и утварь, посадили Васятку с пожитками на арбу, привезли в Наурскую. Книжки за ненадобностью пожгли в печке. Но одну, с ярким утенком на обложке, Васятка прижал к груди, и дядья ее не отобрали — чего зря обижать сироту?

Так он оказался в доме деда Агафона Филипповича, где его жалели и по-своему баловали, но где каждую минуту, каждый час, каждый день ощущал себя чужим. Почему — не объяснить. Просто был не такой, как все. Даже обликом пошел не в крепкую петровскую породу, а в мать — худенький, светловолосый. И такой же книгочей: до дыр зачитал Псалтирь, единственную книгу в доме (а ту, с утенком, двоюродные братья разодрали на картинки). Дед чтение вслух священной книги одобрял — именно ради нее Господь надоумил людей на буквы: использование их для сочинения иных книг, полагал Агафон Филиппович. шло от сатаны.

Другие разновозрастные внуки Агафона Филипповича разбирали азы без охоты и читали, растягивая слоги до полной непонятности. Васятку они считали дурачком, задирали всечасно. Особенно досаждал сын дяди Николая Гринька, по прозвищу Гриб. Пользовался тем, что Васятке не нравилось драться: тукнет исподтишка и убежит, тонко смеясь. Правда, любил, когда Васятка пересказывал книжку про мужика на острове в океане, когда-то читанную ему матерью. Что такое океан, рассказчик и слушатели представляли одинаково плохо, и это давлю простор воображению.

К двенадцати годам отличие Васятки от двоюродных братьев, рожденных правильными сынами правильного Агафона Филипповича от правильных жен, заставило уже и деда задуматься, нормален ли старший внук. А потом случилось то, что окончательно выделило Васятку из числа станичных мальчишек, — дед застиг внука за сочинением вслух песни. Глупое занятие подвергли публичному осмеянию, и Васятка окончательно замкнулся в себе.

[1914] Тем временем отлили пулю на эрцгерцога Франца Фердинанда, и стартовый выстрел Гаврило Принципа отправил бесчисленные массы людей на войну, которой позже присвоили название мировой под первым порядковым номером. [15 (28) июня 1914; 4 тамуза 5674; 5 шаабана 1332]