Азбучные истины

Глава ЕР (XXXI), в которой наступает смутное время, когда адвокаты становятся агрономами

[2 (15) марта 1917; 21 адара 5677; 22 джумада I 1335] Василий Петров, человек пятнадцати лет от роду с тонким, малость подпорченным юношескими угрями лицом, катил по летному полю Бакинской авиашколы бочку из-под бензина, когда кто-то прокричал об отречении царя. Новость он пропустил мимо ушей — все внимание поглощал новенький разведчик «Фарман-30-бис», севший накануне в Баку по пути на турецкий фронт. Сей самолет, не сильно отличный на взгляд непосвященных от учебного «Мориса Фармана», произвел среди бакинских знатоков авиации настоящий фурор. Поручика барона Икскуля и прапорщика Кривошеина, пригнавших его из Москвы прямо с завода «Дуке», встретили как героев. Нынче они собирались лететь дальше, но из-за поломки мотора вылет отложили. Недовольный Икскуль, выделявшийся издали рыжими крагами, бродил вокруг самолета, наблюдая за работой механиков, и озабоченно хмурился. Другой авиатор возился в недрах остроносой гондолы, снаружи виднелся затылок в кожаном шлеме.

Засмотревшись на самолет, Василий забыл про бочку, она покатилась по инерции и уперлась в столб освещения.

— Закрой рот, кишки простудишь! — сказал авиатор в рыжих крагах.

— А мотор у вас «Сальмсон»? Сто пятьдесят пять лошадиных сил? — спросил Василий.

Авиатор заинтересованно взглянул на нею.

— Сто шестьдесят.

— А наблюдатель стреляет стоя?

— Стоя, стоя... Да ты знаток! — Авиатор хмыкнул и крикнул своему товарищу: — Эй, Кривошеин, смена нам выросла.

— Смена — это хорошо... — пробормотал Кривошеин, выглянув из гондолы. — А вы, барон, как починимся, возьмите смену в пробный полет. Может, она и обделается, эта ваша смена!..

— Отчего ж не взять? — Барон пожал плечами и улыбнулся покрасневшему от обиды Василию. — Полетишь со мной?

— Когда? — почти шепотом спросил Василий.

— Когда? — переспросил Икскуль у механиков. — До вечера управитесь? Надо закончить так, чтобы светлого времени осталось не меньше двух часов.

И ровно за два часа до захода солнца они взлетели. До последнего мгновения Василий не верил своему счастью. Теперь он стоял, вцепившись в пулеметную турель, а земля с цветущими миндальными деревьями бежала под ним. Потом берег ушел вбок, и внизу, подобно вееру, развернулось море с рыбацкими лодками, похожими на рассыпанные по темно-синей скатерти зернышки кунжута.

(А как оказался Васятка на летном поле?

Сначала приткнулся к керосинщику Нариману: работал за обед и ночлег. Так пережил осень и зиму. Потом был взят в «Товарищество братьев Нобель» развозить на старой кобыле керосин по лавкам. Однажды его отправили с бочкой в авиашколу, и при нем сели два самолета. После узнал, что называются они «Ньюпор-IV», или запросто «Ньюпор» с ложкой» — из-за устройства на переднем колесе, которое предохраняет самолет от капотажа; и что такое капотаж, он тоже потом узнал. И пока самолеты рулили на стоянку, судьба Васятки решилась... «Дяденька, а уборщики вам не нужны?» — спросил он шедшего по полю толстого усатого господина, в котором определил главного. И угадал: усатый господин был промышленник Манташев, владелец двух «Ньюпор-Астра»; он держал самолеты, как держат призовых лошадей, и помогал школе деньгами. «Любишь самолеты?» — спросил промышленник Васятку. «Люблю!» — искренне ответил тот, хотя видел самолет близко впервые в жизни. «Возьмите на работу мальчика». — велел Манташев людям позади себя.)

Тимофей сутками лежал, отвернувшись к стене. Лицо заострилось, глаза выцвели, из голубых сделались серыми. Он угасал, превращался в сухонького старичка, и мало кто верил, что ему нет тридцати восьми. В середине мая в госпиталь вызвали телеграммой Юлию Андреевну; она приехала с Владеком.

Тимофей оглянулся на звук открывшейся двери, медленно спустил ноги на пол. Юлия Андреевна тихо заплакала на пороге. Владек недоуменно смотрел на небритого человека в нижнем белье.

— Это я, это я... — прошептал Тимофей. — Владек, ты меня не узнаешь? Что, изменился так?

— Подойди, это твой отец. — сказала Юлия Андреевна. — Он сейчас болен, но мы заберем его домой, и он поправится.

— Это я... я... — еще тише произнес Тимофей. — Простите меня.

Палата завертелась, он повалился на подушку. Юлии Андреевне показалось, что муж умирает; она закричала. Доктор крикнул медсестру; та прибежала со шприцем. В суете все забыли о Владеке, а он, забившись в угол между столом и кроватью отца, плакал — беззвучно, без слез...

С этой бестолковой встречи Тимофей Осадковский, как ни странно, пошел на поправку. В августе он был комиссован, вернулся домой и получил потешившее его поначалу предложение занять место управляющего сахароваренным заводом, на котором со дня смерти Журавного сменилось несколько человек. Однако нужно было на что-то жить, и по здравому размышлению Тимофей Григорьевич согласился. В этом качестве он пребывал почти год, перетерпев и краткую большевистскую власть, и фантасмагорическое правление Центральной Рады, и немецкую оккупацию, последовавшую вслед за маневрами Троцкого в Брест-Литовске.