Азбучные истины

Глава ИЖЕ (XIII), в которой на авансцену наконец выходят Петровы

[апрель/май 1801; ияр 5561; зу-л-хиджа 1215]

25 апреля (7 мая) последние казачьи части вернулись на Дон из грозящей погибелью но, по счастью, остановленной Индийской экспедиции. Возвратился ко многочисленному своему семейству и урядник Панкрат Петров. Как водится по казачьему обычаю, привез на втором коне тюки с нужными в хозяйстве вещами и дарами: жене — теплый оренбургский плат, дочкам — звонкие мониста, младшим сыновьям — свистульки и раскрашенные деревянные солдаты, а старшему Лонгину — купленная на торжище шпажка с баронской короной и готическим вензелем на эфесе, маленькая, но в точности как настоящая.

Недолго, однако, продолжалась спокойная жизнь. Пришел указ всей станицей переселяться на Сунжу. Потом указ отменили, но неопределенность существования осталась: ходил слух, что не в этот год, так в следующий все равно придется перекочевывать на Кавказские линии. Пока суд да дело, урядник женил четырнадцатилетнего сына на падчерице станичного атамана. Осенью парня записали в служилые казаки, что означало рубль жалованья, провиант и фураж на двух лошадей.

[1802] Объявили поход, войсковой атаман разослал наряды по станицам, и пришлось Лонгину оторваться от молодой жены. Но на то и служилый. чтобы служить.

[1803] В отличие от основной массы донцов, отправившихся в Европу, крутоярцам выпала доля идти на южные рубежи. Место им определили в маловодном чистом поле, туда же согнали солдат для постройки форпоста. Поговаривали, что персонально касавшееся крутоярских казаков указание содержалось в бумаге, присланной войсковому атаману из военной коллегии; видать, таким образом преломилась в головах петербургских стратегов идея переселить станичников поближе к немирным горцам.

[1806] Три года казаки бывали дома наездами. Форпост, как будто в насмешку названный Утешным, понемногу обретал жилые черты. Но потом пограничную линию отодвинули дальше на юг, и туда же отмаршировали солдаты. Казаки остались охранять частокол с никому не нужными строениями.

Так прошли осень и зима. Донцы, ушедшие воевать Наполеона, уже иступили клинки о французские шеи, а кое-кто и сам потерял голову, а здесь была скука, и даже горцев видели только издали. Молодые тосковали без жинок, и случались побеги. Не особо скрывавшихся беглецов находили в Крутоярской, примерно наказывай плетьми и возвращали. Однако профос и тот не был уверен, что делает праведное дело. Назревал бунт, и Панкрат старался сына от себя не отпускать, боялся, что тот наделает глупостей. В дозоры ходили вместе.

В апреле ехали мимо покрывшихся свежей листвой кустов и увидели вспышку выстрела. У обоих руки рванулись к рукояткам, но сын шашку выхватил и поскакал на звук, а отец уронил безвольные пальцы вдоль ножен, упал лицом в гриву: лошадь, почуяв неладное, понесла куда-то вбок, и тело, неживое уже, медленно сползло на землю...

Погребали Панкрата Петрова в родной станице — не захотел Лонгин оставлять отца в бессмысленной Утешной. Обложили тело травами, погрузили гроб на телегу и погнали. Путь в двести с лишним верст проделали в двое суток, но, как ни спешили, при отпевании дух из гроба шел тяжелый.

Поминки справили, как положено. Потом три дня пили; жена прислуживала Лонгину бессловесно. А на четвертый день, перед возвращением в Утешную, когда мучимый похмельем он прихлебывал с утра рассол и холодную воду, к нему подсели сестры, пошептали на ухо. Он велел им выйти и позвал жену. Спросил:

— Правда?

Одно только слово произнес, но жена побелела, зашевелила губами, силясь что-то выговорить. Круглое лицо Лонгина перекосилось усмешкой, он приподнялся на лавке. Жена отшатнулась и вдруг завизжала, будто над ней занесли нож, и бросилась вон из горницы. Этот фальшивый крик сорвал в нем страшную пружину, он догнал жену в сенях, развернул за волосы и, развернув, стал бить по бледным щекам, потом швырнул на пол и дал волю ногам; под ударами жена выползла на крыльцо, Лонгин столкнул ее на землю и, уже не ощущая ничего, кроме тупого желания уничтожить (не жену даже, а кусок своей жизни), метнулся в сени за топором, но тут прибежали мать и сестры, повисли на нем, заголосили...

Изменщицу с позором отослали обратно к приемным родителям. Что было с ней далее — неизвестно.

[1807] Что-то переменилось в Лонгине, не стало на форпосте казака злее. Специально ходил в дальние, не шибко нужные для дела разведки и врагов при случае жизнью не дарил. Собой не дорожил, лез на рожон, и могло показаться, что ищет смерти, но пули его облетали стороной.

В середине весны казаков вернули из Утешной в Крутоярскую, а уже в мае Лонгин ушел с пополнением на войну, однако немного опоздал. 2 (14) июня французы наголову разбили русских в сражении у прусского города Фридланда, и последовал Тильзит, где Наполеон продиктовал императору Александру I условия унизительного мира, содеявшего метаморфозу: Франция стала союзником, а Великобритания, к чьей континентальной блокаде отныне присоединялась Россия, — неприятелем.

Союзники России по антифранцузской коалиции пошли вразброд: несчастная Пруссия, потерявшая половину территории, покорилась судьбе, а Швеция, поколебавшись, приняла сторону англичан и, значит, превратилась в противника России. О старые раны, о столетние мечты о сатисфакции — не иначе, дух великого Карла XII руководил этим безрассудным и героическим порывом, заранее обреченным на поражение!

К концу года русские части стянулись к границам подвластной шведам Финляндии; в 24-тысячный корпус под командованием генерала Буксгевдена, входило четыре казачьих полка.

[1808] 9 (21) февраля русские перешли финскую границу. Через три дня казачий полк Киселева 2-го встретился в бою у деревни Форсби со шведскими драгунами. Шли вентерем, заманивая врага в узкий заболоченный овраг, и, когда ловушка сработала, Лонгин Петров, лютый и бесстрашный, одним из первых налетел на сбившегося в кучу противника; пика застряла в чьей-то груди, разорвался усталый металл пистолета, и так устала рубить рука, что назавтра распухла и ныла, — и Лонгин баюкал ее, как ребенка.

Взяли Гельсингфорс, потом Свеаборг, а в сентябре окончательно выдавили шведов из Финляндии. Буксгевден на радостях заключил перемирие, но царь, желавший полного разгрома упрямой Швеции, перемирия не утвердил и приказал перенести военные действия на исконно шведскую территорию.

[1809] Дабы ни у кого не остаюсь сомнений в серьезности русских намерений, Александр I лично возглавил вторжение. 1(13) марта армия, разделившись на три части, двинулась в наступление; две колонны, Барклая-де-Толли и Багратиона, наступали по льду Ботнического залива.

Накануне казацкая разведка под началом графа Федора Толстого (недавно за свои алеутские приключения приобретшего прозвище Американец) уже выходила на шведский берег и обнаружила полную беспечность неприятеля. Шведы и помыслить не могли об угрозе со стороны покрытого торосами моря и даже не выставили караулов. Однако русские, волоча за собой артиллерию, преодолели почти сто километров, с ходу взяли Умео и создали неотразимую угрозу Стокгольму («Переход был наизатруднейшим, солдаты шли по глубокому снегу, часто выше колен», — описывал позже Барклай сие беспримерное ледовое путешествие.) Судьба кампании решилась. Шведский король Густав IV Адольф перед лицом свалившихся на страну несчастий отказался от престола, а его преемник Карл XIII подписал мир, который превратил Финляндию из шведской провинции в русскую.

Лонгин Петров закончил войну ординарцем осетинского князя Дзеранова, известного любвеобильностью и необузданностью нрава. Князь был петербуржец во втором поколении, но кровь предков проявлялась в нем явственно. В юности он прославился тем, что перенес обычай кровной мести на европейскую почву, найдя в варшавском пригороде Праге и зарезав чуть ли не в постели конфедерата, убийцу своего брата. Случилось это в дни пленения Костюшко, и все списала война.

Рекомендовал ему Лонгина все тот же Толстой-Американец.

— Хочешь, князь, — сказал как-то Толстой за картами, — я поставлю против твоих денег одного казака?

— Чего ради? — удивился Дзеранов. — Разве казак твоя собственность?

— Собственность не собственность, а такой казак, что, знаю, ты не откажешься. Ты, Дзеранов, свиреп, а он еще свирепее твоего будет. В ледовой рекогносцировке наткнулись мы на двух бродяг, я рта раскрыть не успел, а он их уже порешил — так, на всякий случай, чтобы сохранить рекогносцировку в тайне. Лучше ординарца тебе не сыскать. Будешь с ним упражняться в сабельном бое.

— А черт с тобой, давай! — согласился Дзеранов.

Кинули карты. Нечистый на руку Толстой выиграл с первого абцуга.

— Так и быть, — сказал напоследок, — сведу тебя в возмещение убытка с тем казаком.

И не обманул — свел.

[1810] Лонгин оказался исполнителен и несуетен, шапку зря не ломал, но князев интерес блюл твердо. Лютость его осталась неизменной: чуть что — багровел липом, выкатывал глаза, и в голосе появлялась хрипотца, словно рвалось наружу звериное рычание. Дзеранову это нравилось. Как только Лонгин входил в раж, князь начинал хохотать и хлопать себя по ляжкам. При том восторженно кричат:

— Прибьет, ей-же-ей, прибьет!

И накликал.

На второй день Пасхи Дзеранов заночевал у своей любовницы мадам Лодер. Связь их была давней и со временем приобрела статус полуофициальный; жену с детьми князь заточил в деревне, и о них все позабыли, а муж мадам, отставной полковник, был старше ее на тридцать с лишним лет и, как поговаривали злые языки, с радостью переложил на Дзеранова часть своих обязанностей. В день визита князя полковник отправился в Екатерингоф играть в карты с товарищами по полку и обещал вернуться под утро. Их с Дзерановым экипажи разминулись на набережной Фонтанки.

Таким образом, любовники чувствовали себя в безопасности. На всякий случай в передней комнате расположился ординарец Дзеранова. Лонгин дремал в кресле, положив ноги на стул; иногда, впрочем, приоткрывал глаза и наливал себе мадеры из полковничьего погребца.

То ли майская ночь в Петербурге чересчур коротка, то ли Лолер слишком быстро проигрался в пух и прах, но вернулся полковник домой часа на четыре раньше обещанного, когда Дзеранов и мадам Лодер пребывали в сладком сне. Рассеянной походкой он направился в спальню и на подходе к ней был встречен верным ординарцем

— Что?! Откуда?! Кто таков?! — опешил полковник.

— Подождите ваше благородие. — сказал Лонгин с нагловатой улыбкой. — Оне сейчас оденутся и выйдут.

Это уже было откровенное издевательство, и полковник потянул шпагу. Не долго думая, Лонгин прижал ему руки к бокам. Лодер задергался, но, стиснутый железной хваткой, ничего поделать не мог и только изрыгал ругательства. Вышедший, наконец, из комнаты полуодетый Дзеранов, увидев эту картину, оглушительно захохотал.

— Крепче, крепче обнимай его братец! Да облобызай хорошенько! А как надоест цацкаться, швыряй в окошко.

Лонгин не замедлил исполнить это указание, и Лодер, сокрушив в полете раму, грохнулся на мостовую.

Дзеранов выглянул в окно: полковник ворочался на дороге, безуспешно силясь подняться на четвереньки.

— Что ты наделал, болван! — заорал князь на Лонгина. — Тащи его обратно в дом. А после за доктором. Живо!

Лодера заволокли в комнаты, уложили на диван. Живущий по соседству доктор прибыл вскорости и обнаружил, что кости целы. В середине дня, когда пострадавший окончательно пришел в себя, состоялся совет в составе самого полковника, полковницы и князя, решивший сор из избы не выносить. Особенно на этом настаивала мадам Лодер, которая с особым нажимом произносила слово «честь». Бедный полковник соглашался на все — при условии, что его оставят в покое.

Утаить, однако, эту историю не удалось. Каким-то образом (скорее всего, проговорилась именно полковница) она вылезла наружу и вошла в собрание городских анекдотов. О происшедшем стало известно при дворе, и князя примерно наказали изгнанием из гвардии и ссылкой на Кавказские линии (ординарца он в обиду не дал и всю вину за происшедшее принял на себя).

В июне, после неторопливых сборов и дуэли, совершенно лишней в положении ссыльного, но которой никак нельзя было избежать, Дзеранов в сопровождении Лонгина Петрова отбыл на родину предков.

[1811] На Кавказе у князя имелись обширные угодья и многочисленные родственники, которых он до сей поры ни разу не видел. Теперь, откровенно манкируя обязанностями службы (да еще прихватывая с собой товарищей по полку), он вовсю использовал открывшуюся возможность и без излишней поспешности переезжал из одной деревни в другую. Всюду о его приближении узнавали заранее, высылали навстречу всадников, палили в воздух и джигитовали, а потом учиняли такие пиры, что бывшие с князем офицеры не выдерживали и, поскольку иного способа покинуть застолье не находили, бежали от гостеприимных хозяев. Иногда за беглецами устраивали погоню и возвращали их за стол.

Лонгин Петров находился при князе; среди осетинцев он чувствовал себя как рыба в воде и со многими подружился. Правда, не поверил, когда князь сказал, что здешние горцы пришли в христианство на столетия раньше русских, — думал: шутит.

Под Рождество из Петербурга неожиданно пришло дозволение вернуться: видно, друзья князя надавили на тайные рычажки. Но князь, ссылаясь на то, что еще не всех родичей посетил, оттянул возвращение до весны следующего года.