Азбучные истины

Глава ЩА (XXX), в которой Владек поступает в коммерческое училище, Васятка уходит из дома, а страна воюет...

[15 июля (28 июля) 1914: 5 ава 5674: 6 рамадана 1332] Как песчинки в гигантских песочных часах взметнулись миллионы человеческих жизней и самоуничтожились в броуновском хаосе.

Николай II не хотел воевать и до последнего сопротивлялся давлению не в меру воинственных царедворцев. Россия не была готова к длительной войне, и царь, помнивший, как позор Цусимы подтолкнул революцию, боялся совершить роковую ошибку. Посему, когда Австро-Венгрия обрушилась на союзную Сербию, он проявил осторожность, огорчительную для русских дипломатов и генералов, полагавших покончить с супостатами за три-четыре месяца, в крайнем случае — за полгода. Мир доживал часы, австрийцы уже поставили под ружье половину резервов, а царь тянул с мобилизацией и слал телеграммы германскому кайзеру Вильгельму II, призывая его в посредники в русско-австрийском споре. Но «брат Вилли» дождался, пока Россия, пройдя через колебания, запустит мобилизационную машину, и предъявил ультиматум, дав на раздумья двенадцать часов: или российская армия возвращается к исходному состоянию, или он вводит кригсгефар, то бишь положение военной опасности. К моменту, когда срок ультиматума истек, кригсгефар заменили угрозой объявления войны. «Брат Вилли» в унисон русским стратегам тоже намеревался управиться до начала зимы (надеясь, разумеется, на противоположный результат).

Россия, как и ожидалось, ультиматумом пренебрегла. Германия, как и ожидалось, объявила России войну. Петербург стремительно переименовали в Петроград: полная энтузиазма толпа разгромила германское посольство на Исаакиевской площади и сбросила с фронтона гигантских бронзовых коней. В три дня в драку ввязались Франция и Великобритания с доминионами, потом Япония и прочие. К зиме, когда по планам Генеральных штабов воюющих сторон все должно было закончиться, кровопролитные бои велись на трех европейских театрах — Французском, Русском и Балканском, а также на Ближнем Востоке, в Африке, в Восточной Азии и на островах Тихого океана. На Северном, Балтийском, Средиземном и Черном морях, на просторах Атлантического, Тихого и Индийского океанов происходили морские сражения...

[1915] Инспектор Мариупольской мужской гимназии Иван Алексеевич Васильев начинал день с чтения военных сводок и, вопреки бодрому слогу, находил в них мало утешительного. Флажки на большой карте в коридоре гимназии, где русско-германский фронт отражался во всем великолепии от Мемеля до румынской границы, передвигались медленно и не всегда в желаемую сторону. Правда, после длительной осады русские войска овладели Перемышлем, в связи с чем газеты основательно пошумели, но эта давно ожидаемая победа не вызвала у знающих людей воодушевления. А Иван Алексеевич причислял себя к знающим людям — и в общем-то справедливо. Но ради той же справедливости заметим, что в августе прошлого года он таки поддался общему энтузиазму и опять едва не стал добровольцем; лишь некстати (или кстати?) приключившееся воспаление легких сделало службу в армии невозможной.

Теперь он вспоминал о своем порыве с неохотой, ибо за полгода кардинально изменил отношение к происходящему. Страна увязала в войне, и просвета впереди не угадывалось. Почти каждую ночь Ивану Алексеевичу снился подполковник Желебов с разнесенным пулей черепом, бродящий среди разбитых снарядами трамвайных вагонов. «Если в войне нельзя победить, то с ней необходимо кончать», — делал Иван Алексеевич вывод, с горечью сознавая, что ни победы, ни конца войны через замирение с Германией не предвидится. Ситуация определялась шахматным термином «цугцванг». И тот же призрак революции, что мерещился царю из окон Зимнего дворца, виделся Ивану Алексеевичу на тихих, ничем к тому не располагающих мариупольских улицах.

19 апреля (2 мая) приехал из Харькова приятель и показал ему под великим секретом большевистскую листовку, призывавшую к «поражению правительства в империалистической бойне». Иван Алексеевич в ярости листовку скомкал, прокричав, что поражение правительства в такой войне иначе говоря есть поражение страны и что только мерзавцы могут хотеть этого. Приятель принял мерзавца на собственный счет, и чуть не дошло до рукоприкладства. Скандал определил отвратительное настроение, с которым Иван Алексеевич следующим утром встал и за кофе раскрыл газету, — а там сообщалось о немецком наступлении в Галиции.

Призванный в армию Тимофей Осадковский в апреле сдал экзамен на прапорщика и получил назначение по военно-судебному ведомству в 3-ю армию генерала Радко-Дмитриева, державшую участок Юго-Западного фронта на линии, соединяющей галицийские городки Громник и Горлице. Из штаба армии его направили в 42-ю пехотную дивизию, и сразу же пришлось ехать в Горлице на дознание. Было утро 18 апреля (I мая).

Накануне в стоящем на позициях полку нашли мертвым часового: в убийстве подозревали фельдфебеля по фамилии Ус. Дело, как выразился поехавший вместе с ним штабс-капитан Фортунатов, было ясное, но тухлое. Солдат завел амуры с местной жительницей, она же приглянулась фельдфебелю, и тот проткнул солдата штыком. Очевидцы преступления отсутствовали, но другие солдаты видели, как фельдфебель бежал со стороны поста; о склоке же из-за бабы знала вся рота. Это что касается ясности. А что до тухлости, то подобный случай, продолжал штабс-капитан, есть свидетельство непорядка и разложения: в войсках некомплект, подвоз боеприпасов задерживается, люди устали, дисциплина ни к черту...

У предполагаемого убийцы было лицо внезапно постаревшего мальчика и не окрашенный тонами голос.

— Не виноват... не знаю ничего... не виноват... не знаю ничего... — бубнил он, будто про себя. Но когда вопросы пошли по третьему кругу, с неожиданной решимостью сказал: — Приговорите меня, господа офицеры, к расстрелянию. Чего ж мучить зря разговорами. А кто виноват — Бог рассудит.

Допрос длился второй час. За стеной смеялись, пиликала скрипка. Фортунатов скучат, позевывал и твердым с белесой полосой ногтем вылавливал геометрические фигуры на неровно крашенной поверхности стола. Тимофею вдруг стало фельдфебеля жаль. Что-то отличаю этого мальчика с морщинистым лбом, уже определившею свой жребий, от убийц, которых ему довелось видеть прежде.

— Так мы от него мало чего добьемся, — сказан он и добавил совсем тихо, наклонясь к Фортунатову, чтобы фельдфебель не расслышан: — Прямых улик нет, одни косвенные...

Далекий от юридических тонкостей штабс-капитан, которому имевшихся доказательств вполне хватано, пожал плечами.

— Ужинать пора, — ответил он невпопад. — Нас с вами, прапорщик, командир роты приглашал на барашка и бочонок венгерского, так бочонок заждался, наверное...

Ночевали они в роте. А на рассвете началось то, что вошло в историю Первой мировой войны пол названием Горлицкого прорыва. Именно здесь, на участке, занятом 42-й дивизией, разыграйся пролог драмы, которую позже назовут ради красного словца сухопутной Цусимой. Сосредоточенные в мощный кулак 11-я германская армия генерала фон Макензена и 4-я австро-венгерская армия эрцгерцога Иосифа Фердинанда внезапным ударом смяли русскую оборону. Русские беспорядочно отошли к Перемышлю, который еще десять дней назад находился в их глубоком тылу; но там тоже не задержались и в июне откатились за пределы Галиции, потеряв десятки тысяч убитыми и пленными.

Однако дальнейшее наступление немцев захлебнулось, и главной цели — вывести Россию из войны — они не достигли. Фронт стабилизировался и в почти неизменном виде сохранялся до следующего прорыва — Брусиловского, уже в обратном направлении...

В следующие трое суток Тимофей мог погибнуть не раз: смерть играла с ним в кошки-мышки. В первые минуты немецкого обстрела они с Фортунатовым, полуодетые, выскочили во двор. Снаряд разорвался под ногами, Тимофея бросило на стену. От удара он обездвижел, рядом дергалось в конвульсиях то, что осталось от штабс-капитана.

Почему-то он не испугался, и это его удивило — настолько, насколько он вообще был сейчас способен удивиться. Затем обнаружилась другая странность: исчезли звуки. Метались люди, вырастали фонтаны земли — а он ничего не слышал. Через какое-то время люди исчезли, чуть позже (он не знал, прошли минуты или часы) появились снова, но теперь на них была немецкая форма. Тычками Тимофея подняли на ноги, и он, повинуясь указующим жестам, поволокся вдоль изъязвленной воронками улочки на окраину села. В загоне для скота, куда его привели, оказалось человек двадцать пленных. Ему дали умыться, и он увидел, что руки покрыты засохшими сгустками крови, но это была кровь не его, а Фортунатова.

Затем в памяти случился провал. Когда Тимофей открыл глаза, уже стемнело. Он сделал движение, чтобы запахнуть шинель, и обнаружил, что шинели нет, а на плечи накинут чужой полушубок без пуговиц. С опозданием ощутил идущий от полушубка резкий запах навоза. Кто-то сказал:

— Потерпите, любезный, пока лучшего не добудете. Ночи еще холодны.

Тимофей не повернул головы на голос и не понял даже, что возвратился слух. Он протиснулся к костру и, сжатый другими сбившимися у огня телами, опять задремал. Снились сын, недавно рожденная дочь, жена, опять беременная...

Очнулся он от колыхания людской массы. Между людьми в загоне пробегал шепоток, и наконец то Тимофея дошел его смысл: исчезла охрана. Обычная военная неразбериха: ушедшие на восток немцы передачи село австрийской части, целиком состоящей из словаков, а те, традиционно не желая воевать за интересы австро-венгерской короны, относились к службе спустя рукава и не сразу выставили посты. С опаской, ожидая подвоха, похожие на брошенное пастухом стадо, пленники выбрались из загона и растворились в темноте.

Увлеченный общим потоком. Тимофей тоже очутился на свободе и почти сразу остался один. Последствия контузии еще не прошли: он передвигал ноги, как заведенный автомат, и даже не свернул с дороги, когда на рассвете впереди показался разъезд венгерских гусар. Обсудив что-то по-своему, гусары жестами велели ему встать у дерева, а сами выстроились полукругом, передернули затворы и прицелились. Тимофей закрыл глаза. «Господи, да почему, почему же я не верю в Тебя?!» — подумал, ожидая смерти... Мадьяры медлили. Он разлепил веки. Они улыбались, выставив указательные пальцы. «Пуф-пуф, пуф-пуф!» — сказали хором и захохотали. Потом весело вскочили на коней и ускакали, а Тимофей в залитой кровью Фортунатова рубашке упад на сырую травяную поросль.

...Голова раскалывалась от боли, но рассудок, как ни странно, прояснился. Он уже ориентировался во времени и пространстве, шел, осознанно выбирая дорогу, и к вечеру набрел на покинутый хутор, где в кладовой обнаружил запасы круп и солений. Еда, первая за двое суток, его разморила. Тимофей забрался на сеновал, прилег у круглого окошка, чтобы видеть дорогу, и не заметил, как заснул.

Разбудил его голос.

— Вот и встретились, господин прапорщик, — сказал голос, и Тимофей, хотя был на грани сна и яви, сразу определил, кому он принадлежит. — Небось не думали не гадали, и я не думал, но выпала встреча. Гауптвахту снарядом разбило, грех было не сбежать. Я здесь уже второй день прячусь, решаю, как быть. К нашим нельзя — к стенке поставят, в плен — глупо. Может, вы, господин прапорщик, чего посоветуете? — В голосе проскользнула насмешка. — И запомните на всякий случай: не убивал я.

— Почему ж бежал от поста? — спросил Тимофей, взглядывая в бесцветные глаза фельдфебеля Уса.

— Увидел часового мертвым, испугался, что меня заподозрят... И заподозрили ведь, и не оправдаться никак. Или можно? Скажите, господин прапорщик, есть ли возможность повернуть дело?

— Адвокат хороший нужен. — сказал Тимофей и с юношеским воодушевлением продолжил, забыв, что носит военную форму и не волен распоряжаться своей судьбой: — Я сам возьмусь защищать!

- Забудете, до своих добравшись. Но и на том спасибо.

Дальше почти не разговаривали. Набили карманы пшеном и пошли на звук канонады: в середине дня наткнулись на сбившихся в ватагу солдат из разных частей под командованием казачьего сотника, который горел желанием ударить по немцам. И ударили, вырезав каких-то обозников и добившись ответного ожесточения. Немцы развернули на них охоту. К вечеру Тимофей с Усом опять остались одни, но теперь их травили, как зайцев. В полумгле они заскочили в камыши в пойме разлившейся речушки и затаились по горло в воде. До противоположного берега было метров тридцать. Немцы остановились на невысоком бережку, обозначив четкие силуэты в остроконечных касках, и негромко переговаривались.

— Переплывем, в темноте не увидят, — предложил Ус. Тимофей помедлил с ответом, потом признался:

— Я плавать не умею. Сам плыви.

— Ах, мать твою! — досадливо выругался Ус. — Подождем, вдруг уйдут.

Немцы и точно собрались уходить, но один приостановился, снял с пояса гранату на длинной деревянной ручке и швырнул в камыши. Взрыв раздался в стороне.

— Уходят. — шепнул Тимофей, кивая на удаляющиеся силуэты.

Ус забился в воде, захлебываясь. Не понимая, что происходит, и боясь, что плески привлекут немцев, Тимофей изо всех сил прижал фельдфебеля к себе. Лица их сблизились.

— Обманул я тебя, прапорщик. Я... я убил... баба нравилась. Ты пойми... — разлепил губы Ус.

И захрипел, откинув голову. Из его пробитой осколком шеи затухающими толчками бил кровяной родничок.

Дождавшись, пока немцы ушли, Тимофей выволок обмякшее тело на берег. Ус не дышал. Он оттащил труп к лесу, забросал ветками и пошел вниз по течению. На рассвете повезло найти лодку без весел. Кое-как он переправился на другой берег и на четвертые сутки, идя ночами и днем хоронясь в лесу, не сделав за всю свою войну ни одного выстрела, перешел линию фронта...

В конце июня пропал Васятка: отправился с мальчишками за орехами и как в воду канул. Искали его два дня и уж стали думать самое плохое, когда под часами, привезенными Агафоном Филипповичем с турецкой войны, нашли записку, накарябанную на хрусткой чайной обертке: «Меня не ищите, ухожу навсегда». Агафон Филиппович повертел бумажку узловатыми пальцами, цыкнул на жену, пустившую слезы, и, когда первое удивление прошло, подумал, что так оно, может, к лучшему. Внук жил в семье белой вороной, рядом с ним Агафону Филипповичу было не по себе — и это в собственном доме. Как взглянет иной раз, будто пикой кольнет. Такие глаза Агафон Филиппович видывал у юродивых на паперти. Все внуки как внуки, а этот...

— И-эх! Дурное кожиновское семя... — вздохнул Агафон Филиппович и запретил жене горевать по Васятке.

Числа десятого июля, одинаково жаркого по всему югу империи, Васятка добрался до Баку. Заночевал на берегу, слушал море.

В эти же дни Тимофей Осадковский выписался в Бердичеве из госпиталя и, получив отпуск по ранению, отбыл в Ильницы. Внешне он не изменился; разве что появилась привычка морщить лоб, когда контузия отзывалась головной болью. Но многое обновилось в душе, и он жил с неосознанным чувством, будто и вокруг все претерпело превращение. Он мог назвать день и час, когда началась эта перемена. Веселые гусары уехали, а он лежал, уткнувшись в траву и бормотал, казалось, бессвязно. Но на самом деле молился (хотя давно позабыл молитвы, которые зубрил на уроках Закона Божьего).

Его ощущения были так просты, что слова, всегда несущие излишние оттенки смысла, не могли их выразить. Но не поделиться с окружающими он не мог: рассказал обо всем соседу по палате. Тот пустил густой клуб дыма и молвил:

— Это у вас от сотрясения организма. Мне доктор объяснял про мозговые протоки... - И понес медицинскую чепуху.

...Последние версты от железной дороги Тимофей проделал на крестьянской телеге, на ильинецкую окраину въехали в сумерках. Владек играл во дворе со щенком; увидев отца, подбежал к нему так, словно расстались утром. Жена с округлившимся животом вышла на крыльцо, прежде, чем дала себя обнять, сказала:

— Вот видишь, на гусыню похожа...

Из-за ее спины выглядывал тесть.

За ужином, размякнув после наливки, Тимофей сделал попытку поделиться своим открытием (ни словом, впрочем, не обмолвившись о веселых гусарах). Сначала его слушали внимательно: потом отвлеклись. А ведь он еще не подошел к главному: как плакал над телом фельдфебеля Уса, жалел убийцу, — и не добрался до тайны, которую фельдфебель унес с собой.

— Что, что именно он хотел, чтобы я понял? — с нажимом сказал Тимофей. — Может быть, он знал, как задать главный вопрос? И в чем он скрыт, этот главный вопрос?..

И замолчал, смущенный собственной велеречивостью. Больше всего он сейчас опасался улыбок на лицах родных. Но тесть сладко похрапывал в кресле, жена шепталась с прислугой и не заметила, что он перестал говорить. Только пристроившийся на краешке стула Владек, силясь понять сказанное, морщил лоб (точь-в-точь как отец). Тимофей криво осклабился как когда-то при венчании в костеле капуцинов, потрепал Владека по кудрявой голове.

— Спать пойлу, — сказал. — Устал с дороги.

Два месяца отпуска прошли в беспрерывных хлопотах. Пришлось несколько раз ездить за пятнадцать верст в Липовец, устраивая Владека в коммерческое училище; решили, что во время занятий мальчик будет жить у дальних родственников Журавного. В первый день августа родился сын Болеслав. Специально привезенный из Липовца акушер не ручался за жизнь ребенка, но все обошлось. В конце месяца, едва Юлия Андреевна встала на ноги, скоропостижно умер Журавный. В день похорон разразилась сильнейшая гроза, потоки воды заливали гроб: на кладбище Владек поскользнулся и упал в разверстую могилу. Закричал пронзительно, как раненый звереныш в предсмертной страсти, — испугался, что засыплют сырыми комьями... Отец выхватил его наверх, прижал к себе, грязного, рыдающего, — и сам разрыдался. Присутствующие взглядами давали понять друг другу, что не находят сцену пристойной.

По прошествии девяти дней Тимофей уехал в действующую армию. Случай определил его в знакомую 42-ю дивизию, исключение которой из списков российской армии предотвратил прапорщик Руденко, вынесший знамя из горлинкой мясорубки. В дивизии, сформированной на Подолье, были одни украинцы, с австро-венгерской стороны ей противостояла Галицкая дивизия, тоже набранная из украинцев (но в обеих дивизиях старшие офицеры поголовно были немцы). Ни «русские», ни «австро-венгерские» украинцы воевать не хотели, и на здешнем участке фронта установилось затишье, а у командования достало ума не нарушать его без нужды.

Тихо и незаметно Тимофей прослужил при штабной канцелярии полтора года, но в первых числах апреля семнадцатого потряс своих командиров тем, что отказался есть и вставать с постели. 9 апреля его доставили в тыловой госпиталь с подозрением на умственное расстройство.

В эти же дни Иван Алексеевич Васильев получил место директора Мариупольской гимназии, вакантное по разным причинам с середины зимы. [апрель 1917; ияр 5677; раджаб 1335]