Азбучные истины

Глава Ю (XXXVI), путеводитель по роману

Сначала я изобразил роскошное генеалогическое древо на листе ватмана. Потом понял, что в книге оно не поместится, и распилил его на деревца среднего размера. Однако и здесь меня ждала неприятность: при всех стараниях не удилось разделить переплетшиеся отростки разных линий.

К примеру, совершенно неясно, как быть с двумя стволами, которые, произойдя от московского кабатчика Василия Небитого, разошлись далеко в стороны, а затем вдруг в кроне опять слились воедино. Прорастая сквозь время, первый ствол вобрал в себя разные ветви: китайскую, армянскую, португальскую, итальянскую, еврейскую, туркменскую, греческую, сербскую и еще Бог знает какую; второй демонстрирует многообразие казацкого этноса, и на обоих где-то у основания есть немецкие привои.

На одном из них встретились побеги, пошедшие от Марии Ивановой, при рождении названной Шаандухт, дочери юной армянки и старого афганского кочевника. Минуточку терпения, читатель! От первого мужа, туркмена Ходжи Нефеса, Шаандухт родила сына Григория, Григорий и черногорка Йованка произвели на свет Параскеву, Параскева в браке с греком Алексосом 6-м родила Алексоса Русского, Алексее Русский с женой украинкой дали жизнь сыну Алексею, будущему о. Алексию и впоследствии расстриге, который женился на еврейке Анне и с ней родил сына Ивана, а тот с женой своей Екатериной Умрихиной родил дочь Валентину. Во втором же браке — еще минуточку, дорогой читатель! — Шаандухт, теперь уж Мария Иванова, родила дочь Надежду, Надежда вышла замуж за Аверкия Волокутова, внука португальского китайца Энрике Энрикиша, и родила дочь Варвару. Варвара в браке с Тимофеем Васильевым (вот оно потомство Василия Небитого!) родила Максима, Максим с Дарьей, урожденной Строговой, родили Николая, Николай с Ларисой, урожденной Материной, родили Ульяну. Ульяна вышла замуж за Михаила Шульца и родила Марию. Мария родила (вопрос об отце тут я сознательно опускаю) Екатерину, а Екатерина, сама потомок Шаандухт, вышла замуж за Ивана, тоже потомка Шаандухт, но по линии многочисленных Алексосов, и родила Валентину.

Круг замкнулся. Но понял ли ты что-нибудь, уважаемый читатель? Нет? Ничего удивительного. Я сам мало что понимаю.

А ведь это линия одной только бабушки Валички, Валентины Ивановны, которая, спасибо благодатным генам Алексоса 8-го, успешно осваивает двадцать первый век. В свой девяностолетний юбилей она все пыталась рассказать подвыпившим родственникам про Махно — какой он ехал в тачанке насупленный, в надвинутой на глаза папахе. Никто ее не слушал. Бабушка обиделась и умолкла. Но ненадолго. И за чаем мы выслушали таки в ее изложении эпизоды про Махно из фильма «Александр Пархоменко».

А есть еще линии, турецкая и старообрядческая, бабушки Елены Ефремовны, казацкая линия дедушки Василия Степановича, потомка кабатчика, и линия дедушки Владислава Тимофеевича, чей род благодаря сохранившимся шляхетским грамотам прослеживается до середины шестнадцатого века.

Здесь тоже не без открытий. Обнаруживается дальнее родство дедушки Владислава Тимофеевича, потомственного дворянина,и бабушки Елены Ефремовны, коренной казачки. Вспомним толстомясую Марию, дочь пана Анджея Осадковского,ставшую по прихоти судьбы Зухрой. Опа родила турку Кемалю дочь Малину. Малина родила сына Фарука. Фарук дал жизнь Мансуру. Мансур — Исмаилу. Исмаил — Али, Али — Абдулле, Абдулла выдал дочь Суфию за Гусейна, мечтавшего стать шахидом, а дочь Гусейна и Суфии — Иман слила женой казака Пашки Малыхина и родила ему сына Ефрема. Ефрем же произвел на свет Елену.

Что же до линии Владислава Тимофеевича Осадковского,то она выглядит так:

Побочные линии, соединявшие с Комаровскими, Скоропутскими, Васильевыми, Енебековыми et cetera, равно как и побеги, данные самими Осадковскими, здесь отсечены. Должен повиниться: есть на этом дереве листочек с вымышленным именем. Речь идет о турке Кемале. Не узнать за давностью лет, куда подевались сестры Осадковские после разорения турками Каменец-Подольского. И я предположил, а это вероятнее всего, что, взятых в качестве трофеев, их продали на невольничьем рынке. Брать в жены обращенных в мусульманство рабынь-славянок было в Османской империи обыкновенным делом. Так в моем воображении выросла турецкая веточка с примесью польской крови Осадковских, которую я довел до синопского муллы Абдуллы, лица реального, деда Иман, вывезенной из туретчины непутевым моим прапрадедом Павлом Силуяновичем Малыхиным. И получается, что родство дедушки Владислава Тимофеевича и бабушки Елены Ефремовны я измыслил.

Но теперь никогда не существовавший янычар Махмуд, закончивший свои дни у стен Мекки, и праправнук его Али, избежавший русского плена при взятии Суворовым Измаила, ничуть не менее реальны для меня, чем славный пан Стефан Осадковский, степень моего родства с которым определяется словом с девятью приставками «пра», или аудитор Екатеринбургского полка поручик Денис Шульц, павший в незнаменитом сражении при Валутиной Горе, или алхимик Иосиф бен-Иаков...

Впрочем, повинюсь еще раз: Осип Яковлев, он же Иосиф Якобс, он же Иосиф бен-Иаков, — персонаж вымышленный, как и жена его Августа, урожденная Галле. И сын его Иоганн Фредерик никогда не играл на клавесине в доме командира Ангальт-Цербтского пехотного полка принца Христиана Августа, отца девочки по имени Фигхен, будущей русской императрицы Екатерины II, по той простой причине, что Иоганна Фредерика тоже не существовало. Но выходец из Шклова Фридрих Михаэль был человеком из живой плоти. После гибели Дениса Шульца и смерти дочери Лизоньки они с женой Агафьей Никодимовной, урожденной Марьяниной, воспитали внука Георгия, который прожил долгую жизнь и в чьем доме под конец девятнадцатого столетия родилась Катенька Умрихина, моя прабабушка.

Примерно та же история с Алексосами. Достоверно существовал Алексос Русский, седьмой по счету Алексос, прибывший в Россию с Корфу. От него, надо полагать, остались в нашей семье смутные легенды про кровавого Ачи-пашу Янинского. Что же до предшествующих ему Алексосов, то известно лишь, что их имя передавалось из поколения в поколение.

И это не исключение, а, скорее, правило: от многих моих пращуров сохранились только имена и кое-кому невозможно определить точное место на родословном древе. Вот, скажем, участник хивинской экспедиции Яков Репьев. Наверняка знаю, что течет во мне и моих детях его кровь, но не смог восстановить генеалогическую цепочку. Поколебавшись, превратил я его в прадеда более позднего моего предка Никиты Алексеева. А уж от Никиты, придумав Поликашку Солдатова, протянул линию к Василию Поликарпову, который в детстве звался Шамилем.

Или взять Барабановых. Семейное предание числит в предках по материнской линии таких дворян, но как ни старался я, так и не сумел отыскать к ним ниточку. Тогда придумал я Алешку Барабанова, посланного учиться в Копенгаген Петром Великим да по пьянству своему, что в нашем роду не редкость, растерявшего все преимущества, полученные по рождению и способностям, и сына его придумал, убивца. Ибо чересчур благостная, показалось мне, складывается родословная — разве что еще Архип Васильев да Мирон Герасимов, осколок погибшей фамилии Енебековых, тянут на настоящих негодяев. Остальных стыдиться нечего.

Русских по крови среди них едва ли наберется половина, но все они выбрали Россию Отечеством и, поскольку не имели обычая присягать дважды, уже не изменяли ей, — и потомки немцев, поляков, греков и прочих шведов стали русскими в российском плавильном котле.

Роман близится к концу. Он написан, как фреска — по живому, быстрыми мазками. Он, в сущности, и есть фреска. С нее, еще влажной, на меня смотрят родные люди. И я медленно перевожу взгляд с одного лица на другое.