Большая судьба

Родина-мать

Весною в Софийском поле, между Ихтиманской Средна-горой и Планой, переполошились птичьи стаи. Возвратившиеся к насиженным местам аисты не нашли своих гнезд. Где раньше краснели знакомые черепичные крыши и вилось тонкое, словно жилка, русло реки Искыра, под их крылами расстилалась теперь неоглядная водная ширь.

Много дней кружили аисты над водою. Когда их крылья слабели, они садились на луга, возле озера, или отлетали вверх по течению Искыра. Там река текла в своих прежних берегах, и все им было знакомо. Птицы бродили по травянистым низинам, ловили лягушек и утоляли голод. Потом аисты возвращались на озеро, и снова далеко разносилось их характерное «траканье» — тревожное щелканье клювом.

Была в этом звуке тоска по разоренному гнезду, по родным черепичным крышам, а может, и по тем людям, рядом с которыми они жили. Как знать!

Аист — птица домовитая и верная своему месту. Но есть у него, как у всякой птицы, как у каждого живого существа, извечный инстинкт к продолжению потомства, сильный, как сама жизнь.

Он-то и повел аистов на новые места, заставил их строить новые гнезда на новых крышах. Я не могу сказать: на крышах новых хозяев. Скольких переселенцев из села Калково мне ни доводилось встречать в округе, за десятки километров от их прежних «пенатов», все они клятвенно уверяли, что их аисты к ним вернулись.

И действительно, на коньках новых крыш, рядом с трубами, чернели гнезда, большие, как плетеные детские колыбели. Из них высовывали свои прожорливые клювы на длинных голых шейках аистята, и родители от зари до зари носили им с лугов пищу. Да скажет разве тебе аист — тот он, что еще на Искыре «сторожил» крышу хозяина, или он совсем другой? А хозяину очень хочется верить, что аист именно тот и никакой другой.

Любят аистов люди. Птица эта, по поверью, приносит дому, который она избрала для гнездовья, мир, достаток, счастье. Так говорили деды. Поверья остались в прошлом, но «культ» домовитой, верной людям птицы живет и до сих пор.

…И только лишь одна пара аистов не покинула своего старого места.

На крутом, скалистом берегу озера, у недавней околицы затопленного водою села, каменщики клали стены ресторана. Все аисты давно улетели. А одна пара кружила и кружила — то над озером, то над кирпичной кладкой здания, как будто ждала, когда строители возведут крышу, чтоб поселиться на ней. Рабочих покорила и растрогала привязанность птиц к своему прежнему гнездовью. И они, не успев завершить здание, вкопали в землю три длинных деревянных столба таким образом, что они образовали вышку с «венчиком» вверху. Аисты инстинктом поняли людей. Они тотчас начали носить сухие ветки, палочки, солому и строить на «венчике» гнездо.

В положенный срок у аистов появились птенцы. Родители заботливо выкормили малышей, обучили их летать на крыльях. И осенью счастливая семья, сделав прощальный круг над озером, примкнула к стае, улетающей в теплые края.

В марте следующей весны супружеская пара аистов опять возвратилась на вышку возле озера. Ресторан был отстроен. Его назвали «Аистово гнездо».

Возле ресторана на живописном берегу скоро выросла туристская база. Тысячи жителей столицы стали приезжать сюда на мотоциклах, автомобилях и автобусах, чтобы провести у воды субботний вечер и воскресный день. О таком отдыхе они прежде и не мечтали. Тут можно побросать спиннинг, закинуть удочку, поймать кленя, судака, сазана, форель, которыми кишит озеро, покупаться, прокатиться на лодке, пособирать в окрестных дубравах и рощицах белых грибов, рыжиков, маслят… Софиянцы в пылу вдохновения назвали огромное искусственное озеро на Искыре Софийским морем.

Я был очевидцем рождения этого моря.

Его создали люди.

Природа благоприятствовала им.

Миллионы лет назад, в третичный период истории земли, тут было естественное озеро. Вода постепенно высохла, но осталось «корыто» с прочными гранитными стенами. Лишь в северной его части была промыта бурными некогда водами Искыра глубокая тесная брешь. Люди заделали ее. В ущелье они построили мощную бетонную плотину.

Сложный и самый крупный в Болгарии Искырский гидроэнергетический узел был сооружен за пять лет. Его строили тысячи патриотов и патриоток, вооруженных мощной современной техникой. В славной армии преобразователей природы родного края главной боевой силой была молодежь.

Трудовые будни строителей исполнены героизма. Всей Болгарии памятен такой случай. В небывало студеную зиму пятьдесят четвертого года посредине ущелья, над основой плотины, застопорилась тележка кабель-крана, таскающая бадьи с бетоном. Были испробованы все возможные средства, чтобы снова пустить тележку, однако они не дали результата. Оставалось одно: влезть кому-либо по тросу на стометровую высоту и устранить неполадку. Вызвался сделать это молодой техник Костадин Минчев, член Димитровского союза народной молодежи.

Над Искыром лютовал мороз, бесновался свирепый ветер. Сталь троса прожигала, как огонь, кожаные перчатки. Вися над пропастью на одной руке, юноша сбросил перчатку со второй, чтобы легче было работать, и огромным напряжением силы исправил повреждение… Золотой орден труда увенчал поступок храбреца.

Весною пятьдесят шестого года Искырский язовир заполнился до «верхней отметки», разлившись на тридцать с лишним квадратных километров. В его гигантском зеркале отразились и синее балканское небо, и нагроможденные друг на друга пирамиды скал, и зеленые островки разнолесья.

В ту весну и случился в Софийском поле птичий переполох. Аистьг, кроме одной пары, перекочевали на новые гнездовья. А через несколько недель, перевалив трехкилометровую громаду Рилы, сюда прилетела с Эгейского моря белая стая чаек. Учуяли за сотни верст большую воду дикие гуси и утки. Значит, не зря жители болгарской столицы назвали свой язовир морем, коль на нем гнездятся морские птицы.

Переполошило новое море не только аистов. Внесло оно смятение и в семью Колевых: отца — Петко и сына — Колю.

В канун второй мировой войны Петко, потерявший жену, которая родила ему первого наследника, решил развеять горе путешествием в чужие края. Забрав с собою двенадцатилетнего Колю, он уехал в Италию, где была замужем его сестра. Думал Петко погостить у нее месячишко-другой и вернуться восвояси. В Калково были у него и дом, что терем, и сад-огород, и корчма.

Петко — человек богатый. Получив в молодости от отца небольшой капиталец, он изловчился его удвоить, открыл на бойкой проезжей дороге корчму и стал торговать. Рука у него была жесткая, а сметка — купеческая: брал всюду, где предоставлялась возможность брать, спуску людям не давал. Сотни левов оборачивались тысячами.

Прижимист был Петко и скуп даже в семье. Вел счет каждой стотинке, старательно копил состояние. В бога, в банк и в устойчивость лева не верил. Безбожно обирал проезжих и крестьян, хрустящие ассигнации обращал в золото, складывал благородный и, как ему представлялось, нержавеющий ни при какой погоде и власти металл в кубышку, а ее замуровывал в фундамент, под печкой.

Жажда наживы владела всем его существом.

Не суждено, однако, было Петко Колеву вернуться на родину через месяц-другой. Война застала его в гостях, далеко от дома. Зятя, рабочего автомобильного завода, вскоре забрили в армию. Сестра, еле сводившая концы семейного бюджета от получки до получки, сама нанялась в прачечную. Пришлось искать место и Петко.

Шли месяцы, уходили годы. Пламя войны, охватившее всю землю, пожирало миллионы жизней, превращало в пепел тысячи городов и селений. Петко тешился надеждой, что скоро наступит мир и он вернется в Калково, достанет из тайника золото и не где-нибудь, а в самой Софии откроет ресторан.

День Девятого сентября сорок четвертого года стал для Петко горным обвалом, похоронившим все его планы. В Болгарии навсегда победила народная власть. Скоро в стране началась национализация капиталистических предприятий. О возвращении нечего было и помышлять.

Колю вырос, приобрел профессию механика. Но жить им все же не стало легче. Когда шла война, промышленность нуждалась в рабочих руках. Петко мог прокормить и себя и сына. А вслед за миром на заводы пришла безработица. Капиталисты увольняли в первую очередь иностранцев, потому что им негде искать ни закона, ни управы. Колевы, чтобы не потерять работу, приняли итальянское подданство. Но и это не помогло.

Чем труднее приходилось Петко в Италии, тем больше ненавидел он новую Болгарию, односельчан, бывших своих «клиентов», считая, что они ему изменили. Он ненавидел каждый камень, из которых были сложены их дома. Ядом своей тупой ненависти к родине он капля по капле отравлял сына. И тот стал смотреть на мир глазами отца.

Бывший трактирщик начал незаметно для себя следить за политикой. Он подписался на софийскую газету. Читая ее, злорадствовал, когда в какой-нибудь корреспонденции шла речь о недостатках, плевался, если говорилось об успехах, и, наконец, рвал номер в клочки и злобно топтал его ногами. Из газеты Петко однажды узнал, что на Искыре строится язовир и гидроузел.

— Коммунистическая пропаганда! — прокомментировал он, обращаясь к сыну. — От нищо нещо не става. Из ничего чего-то не сделаешь!

Но вот коммунисты закончили строительство плотины, и язовир начал постепенно заполняться водой… Тогда-то Петко и спохватился:

— Покупай, Колю, туристскую путевку и поезжай в Болгарию. Выручай золото. Пишут, будто наше Калково затопляется. Не трусь, ежели чего… Ты — итальянский гражданин!

Отец и сын разработали втайне подробный план, как выручить и вывезти золото.

По берегу язовира, у «Аистова гнезда», бродил, как неприкаянный, высокий человек лет тридцати с черной шевелюрой, «усмиренной» бриллиантином, в черепаховых окулярах. Его взгляд был словно приколдован к воде. Он не смотрел под ноги и то и дело спотыкался.

Миновал час обеда и полдника, а он все бродил и бродил. Наконец под вечер он решительно направился к ресторану. Он заказал себе поесть на чистом болгарском языке, в котором чувствовался, однако, иностранный акцент и нездешняя интонация. В глазах его запечатлелись отчужденность и скрытая злоба.

Наутро странник снова появился у «Аистова гнезда». Но был он в сопровождении другого человека примерно его лет.

Они взяли лодку и долго кружили над тем местом, где прошлую весну беспокойно летали аисты.

— Корчму снесли, Ванчо? — спрашивал человек с черной шевелюрой, «усмиренной» бриллиантином.

— Снесли, Колю.

— И фундамент разобрали?

— Взорвали и сровняли с землей!

— Сволочи!

— Дурень ты, Колю, скажу я тебе, хотя ты и приходишься мне двоюродным братом!

— Так там же золото было запрятано!

— Много?

— Два, а может, и три килограмма!

— Много, — спокойно констатировал Ванчо и, оглядевшись кругом, добавил мирным тоном: — Если бы даже твой татко соблаговолил пожертвовать свой золотой запас нашему государству, мы все же не станем спускать воду из язовира. Ты посмотри и вообрази, садовая твоя голова, сколько тут «белого золота» и сколько оно принесет истинного золота нашим полям и заводам!

— Пропаганда!

— Шестьсот семьдесят кубометров воды, две электростанции, оросительные каналы на сухом Софийском поле… Это, по-твоему, пропаганда?

Колю не мог ничего сказать в ответ.

— Вот ты вчера заблудился в селе, не мог найти дома своего дяди. Забыл, что ли, к нему дорогу? Или по другой причине?.. Молчишь?.. Так я тебе скажу. Потому что дядя построил себе новый дом. Как каждые восемь из десяти кооператоров… Впрочем, я тебя не агитирую… Ты сам не слепой!.. Сними свои черепаховые очки и оглядись!

Братья помолчали вместе. Потом Ванчо спросил:

— Ты где там работаешь?

— Служил механиком на одной электростанции.

— У капиталиста?

— Да… Но он меня уволил… Летом ездил на Сицилию, подрабатывал у помещиков… Всякое приходилось делать!

— И мусорные ямы чистить, господин механик?

— Они не воняют, — грустно проронил Колю. — Особенно когда нет денег!..

Он с силой нажал на весла, и лодка сначала медленно, а потом быстрей пошла к берегу.

Ночевал Колю у дяди в селе Долни Пасарел, которое лежит ниже плотины язовира. Говорили мало. Материн брат не питал и раньше к трактирщику больших родственных чувств и свою нелюбовь переносил на его сына.

Поднявшись вместе с солнышком, итальянский гражданин вышел во двор, постоял, потом двинулся на улицу… И ноги почему-то сами понесли его в ту сторону, где между почти отвесных скал, спускающихся к руслу Искыра, красовалось белокаменное здание Пасарельской гидроэлектростанции. Подойдя к станции, Колю долго стоял у трансформаторов, колеблясь, не вернуться ли ему в село, но потом махнул рукой и решительно направился к двери. У порога его встретил человек приблизительно одних с ним лет. Колю представился и спросил:

— Разрешается посмотреть?

— Пожалуйста. — И, в свою очередь, отрекомендовался: — Электротехник Христо Петровский.

Машинный зал гидроэлектростанции был полон света и воздуха. Мраморные щиты пультов светились зелеными огоньками. Под бетонным полом глухо гудели турбины.

— А где же твои помощники? — поинтересовался Колю.

Христо радушно улыбнулся.

— Я и без них справляюсь. Как видишь, электростанция полностью автоматизирована. Для наблюдения за работой машин достаточно пары обыкновенных глаз!

— Ты сам-то здешний или откуда?

— На Дунае родился, на Искыре сгодился, — ответил Христо веселой шуткой.

— Образование получил?

Колю слово за слово выпытал всю биографию Петровского. Их жизни были не похожи одна на другую, хотя оба они родились в болгарском селе и, как выяснилось, в один год.

Крестьянский сын, Христо еще с колыбели остался круглым сиротою. Рос в людях. Двенадцати лет он вынужден был бросить учебу, чтобы зарабатывать на пропитание. Когда пришла народная власть, юноша-подпасок вернулся за школьную парту, а затем успешно окончил машинный техникум. Он строил язовир, руководил бригадой монтажников и параллельно приобрел профессию электротехника.

Нет, не похожи были их биографии! Живи Христо в Италии — пасти бы ему чужой скот до гробовой доски. Хорошо понимает это Колю и думает, думает… Новые, необычные мысли приходят ему в голову.

А Христо с воодушевлением рассказывает:

— Оборудование гидроэлектростанции соответствует последнему слову техники. Гидротурбины купили в Чехословакии, а щиты управления, трансформаторы, изоляторы, опоры — отечественного производства… Скоро и турбины будем делать!..

— Благодарю, коллега, за внимание, — прощается Колю.

По дороге он вспоминает любимые отцовские слова «От нищо нещо не става», вспоминает то время, когда мальчишкой приходил сюда поиграть вместе с двоюродным братом и, кроме камня, голого камня, тут ничего не было. А теперь на каменном пустыре красуется гидроэлектростанция. И село стало новое, и все люди довольны жизнью. Нет у них страха лишиться работы, остаться без куска хлеба… Неужели отец прав, а все эти люди заблуждаются?

…Дорога свела меня с Колю Колевым далеко от его родного села, в другом конце Болгарии — на площадке Коларовградского машиностроительного завода. Зачарованными глазами доброжелательного странника он наблюдал, как мощные портальные краны легко поднимали и клали в стены корпусов многотонные панели из железобетона. Колю, узнав во мне русского человека, тотчас подошел и познакомился. Судя по всему, у него была неодолимая потребность поделиться с кем-то своими впечатлениями.

Наша беседа затянулась на несколько часов. В итальянском подданном уже во весь голос говорила болгарская кровь.

— Я увидел страну, какой никогда не думал и в мыслях не предполагал увидеть… Мне кажется, что я заново открыл для себя свою родину!..

Колев за короткое время посетил несколько заводов, строек, и кооперативов. Он пока лишь заглянул в «окошко страны». Но и того света, который блеснул перед его изумленными глазами, хватило с лихвою, чтобы проникнуть ему в самую душу. У него еще было своеобразное, не совсем понятное человеку, выросшему в социалистическом обществе, восприятие социалистической действительности. Он, например, не мог вместить в своем сознании мысль, как это люди могут зарабатывать деньги, не обманывая, не спекулируя, не грабя один другого, как это рабочий, крестьянин и «чиновник» равны перед властью и перед законом, и многое, многое другое… Но в каждом его слове чувствовалось, что все это было ему по сердцу, что все он принимает. Видно было, что солнце новой жизни народа глубоко заглянуло в его душу.

— Слыханное ли дело, — восторгался Колю, — тракторы свои выпускать будем!

«Будем!»…

Со мной говорил на своем родном языке болгарин!

— Значит, решили возвратиться на родину?

— Дума да не става! Что за вопрос?

— А как же отец?

— Думаю и его сагитировать. Хотя, наверное, трудновато придется. Он вряд ли поймет так быстро то, что понял я… Однако попробую!..

Я пожелал Колеву новой, счастливой жизни.

— Спасибо, братушка, — ответил он взволнованно, чисто по-болгарски.

Больше, чем золотой клад, — жизнь обрел человек!.. Чудесную социалистическую родину-мать!

Он был не первым, но и не последним.

1960 г.