Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? (СИ)

Глава 22

У дверей отпускаю руку дочери, и она уже сама вводит Марата внутрь. Сжимаю руки в кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и стою на пороге, не решаясь переступить его. Все во мне кричит, требует выгнать его отсюда, вычеркнуть из этого маленького розового мира, который принадлежит только нам. Но я лишь молчу, наблюдая, как он с улыбкой осматривает комнату, нахваливая каждую мелочь.

— Комната такая же красивая, как и ты, — говорит он, присев перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Знаю, — хитро улыбается Амира, и я замечаю, как ее пальчик тянется к столу, где лежат её краски. У неё есть эта привычка — мазать всех вокруг. Вот и ему достанется. Она пачкает палец в синей краске и проводит им по его носу.

Я замираю, ожидая его реакции. Возмущения? Недовольства? Но Марат замирает, глядя на её смеющееся личико с каким-то невыносимым, щемящим выражением, и неожиданно обнимает её, пряча лицо у неё в плече. На его лице мелькают странные, чужие эмоции — боль, нежность, что-то ещё, что я не могу и не хочу понимать.

— И даже возмущаться не будешь? — удивлённо спрашивает Амира, вырываясь из объятий.

— Никогда не буду. Можешь всегда так делать. Всё что хочешь — можешь со мной делать, — его голос дрожит, звучит приглушённо и слишком серьёзно для такой детской игры.

Не выдерживаю, отступаю в коридор и прислоняюсь спиной к прохладной стене. Возможно, он и видит в ней сестру. Возможно, любит её по-своему. Но это не стирает ужаса, не отменяет того, как она была зачата. Ничто не может это отменить.

— Тогда не умывайся, — слышу приглушённый голос дочери. — Я всем скажу, что ты мне разрешил красить тебя. А то они все всегда возмущаются.

— Не буду. Идём?

— Идём. Мамочка? Дядя Марат не будет умываться, — выходит сияющая дочь и снова находит его руку своей маленькой ладошкой.

— Я не буду, а вот ты сходи и умойся. Мы тебя здесь подождём, — говорит он, и его взгляд скользит по мне, тяжёлый и полный смысла.

Кивнув, дочь убегает в ванную. Я делаю шаг, чтобы последовать за ней, — всё что угодно, лишь бы не оставаться с ним наедине. Но его рука легла на моё запястье. Прикосновение, будто раскалённое железо, прожигает кожу, пробуждая в памяти вспышку темноты, страха и боли. Я резко вырываю руку, и паника, дикая и неконтролируемая, на мгновение затмевает всё.

— Прости, — тихо говорит он. В его взгляде читается вина, но я не верю ей. Не могу.

— Уезжай! — выдыхаю я, и голос звучит хрипло.

— Айнура, нам нужно поговорить. Мне нужно сказать тебе…

— Молчи! Я не хочу слушать тебя. Никакие слова не оправдают то, что ты сделал. Я никогда не пойму и не приму твои оправдания. Будет лучше, если ты исчезнешь сразу после свадьбы и не станешь лезть к моей дочери.

— Я понимаю, что ты злишься на меня. Мой поступок был ужасным, и ты права, его не оправдать. Но я хочу, чтобы ты знала причину.

— Я не хочу этого знать! Не приближайся к моей дочери! Держись от нас подальше!

— Она и моя дочь! — он смотрит исподлобья, скулы напряжены. Он злится? У него нет на это права!

— Она не имеет никакого отношения к такому чудовищу, как ты!

— Айнура… — он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отшатываюсь.

— Не подходи ко мне! Не смей! Я сказала держаться от нас подальше, значит, ты так и сделаешь!

— Нет! — звучит твёрдо и бесповоротно. — Амира и моя дочь. Я имею точно такие же права на неё, как и ты!

— Нет у тебя никаких прав на мою дочь!

— Ты…

— Я всё, — возвращается дочь и, не замечая напряжения, хватает нас за руки. — Пошли обедать.

Передав ему взглядом всё, что думаю, позволяю дочери повести себя на кухню. Мы входим втроём, держась за руки, и, конечно, все взгляды устремляются на нас. Замечаю, как брат Муслим усмехается уголком губ. «Как же ты ошибаешься, брат», — проносится в голове горькая мысль.

— Дядя Марат, садись рядом со мной и мамой, — командует Амира, и нам ничего не остаётся, как подчиниться. Я сажусь с другой стороны от неё. Прямо идеальная картинка: родители и дитя между ними. Только эта «семья» выросла из кошмара. Этот «отец» — чудовище, разрушившее мою жизнь, мои мечты, моё будущее.

Мои мысли невольно уносятся в прошлое. Тогда я училась на втором курсе меда. Подружилась с Рукиёй — девушкой из обеспеченной семьи, немного болтливой, но доброй. Её брата, Беслана, я видела не раз, когда он заезжал за ней. Он пару раз подвозил меня до общежития — весёлый, симпатичный молодой человек. И каково же было моё изумление, когда родители Рукии приехали в наше село просить моей руки для него. Между нами не было ни намёка на чувства, и я растерялась.

Мои родители тоже были в замешательстве. Мы — скромная сельская семья, они — городские, с деньгами. Что Беслан мог найти во мне? Не знаю. Решение оставила за родителями и братом. Беслан мне нравился, но без особой глубины. Брат, заметив мои украдкой взгляды на жениха, решил, что дело хорошее, и уговорил родителей согласиться.

Помню, как они приехали с горой подарков. Рукия радовалась, что мы станем сёстрами, и купила нам одинаковые пальто. Мы даже перекрасились в один цвет — ходили обе сверкая светлыми волосами, в одинаковых нарядах, как две сестры.

В тот день у нас с Бесланом должна была быть первая настоящая встреча, прогулка. Я ждала его в парке, не разрешив заезжать за мной. Он приехал с Рукией, но та почти сразу сбежала, оставив нас одних. Мы сидели на скамейке, говорили о пустяках… Потом ему позвонили, и он отошёл. А дальше… я даже не успела понять. Чья-то рука с силой надавила на шею, и мир поглотила темнота.

Очнулась в незнакомой тёмной комнате. Свет пробивался сквозь жалюзи, сгущаясь в полосы на полу. Время, казалось, остановилось. Я забилась в угол, поджав ноги, и плакала беззвучно, надеясь, что это дурной сон. Кто? Зачем?

Дверь открылась. В комнату вошло моё личное проклятие. Его лица в полумраке я не разглядела нормально, но голос запомнила навсегда — холодный, безжизненный.

— Через десять минут приедет мулла. Ты дашь согласие на никах.

— Что? — прошептала я, не веря своим ушам. — З…зачем?

— Затем! Твоё дело — делать, что велят!

— Почему? Отпустите меня. Я никому ничего не скажу… — всхлипывала я, вытирая слёзы, которые смешивались с тушью и плыли по лицу.

— Спросишь потом у своего братца! — прозвучало резко, с лютой ненавистью. — Если не согласишься — считай, твой брат мёртв. Его жизнь теперь в твоих руках.

— Не трогайте моего брата! — в панике вскрикнула я, схватившись за горло. Какого брата? Старшего или младшего? Что они сделали? Ум заходился от страха и непонимания.

— Согласишься — с ним ничего не случится. У тебя пять минут.

Он вышел, хлопнув дверью. Я металась по комнате, но окно было закрыто решёткой, дверь — на замке. Выбора не было. Я любила своих братьев больше жизни. Не могла их потерять.

— Айнуш? — голос брата Муслима возвращает меня в настоящее.

— М? — вздрагиваю, всё ещё чувствуя во рту привкус того страха.

— Всё в порядке?

— Да, всё, — киваю и невольно встречаю взгляд Марата. Он внимательно смотрит на меня. Тот, в той комнате, был молодым, с длинными волосами и лёгкой щетиной, кипящим ненавистью. Этот — взрослый, коротко стриженный мужчина с твёрдым взглядом, в котором сейчас читается… вина? Пусть горит в аду.

После обеда дочь снова прилипла к Марату, как тень. Я провожаю их взглядом, полным бессильной тоски. Я в ловушке, которую построила себе сама, стараясь всех защитить. Даже если выход есть, я его не вижу. И посоветоваться не с кем — одна.

К вечеру, когда мебель наконец собрана, остаётся только уборка. Мы с Фаридой и Залиной идём наводить порядок, а моя счастливая дочь отправляется с Маратом во двор. А позже выясняется, что они и вовсе ушли к ним в гости. Узнаю об этом только к восьми вечера, закончив уборку. Все гости уже у нас, а этих двоих нет.

— Брат, может, позовёшь их? — обращаюсь к Селиму.

— Устал, Айнуш, сил нет вставать, — он стонет преувеличенно, и по лукавым взглядам остальных я понимаю, что это общий сговор. Стиснув зубы, направляюсь сама. Пусть они думают что угодно. Мне всё равно.

Стучу в дверь соседнего дома — тишина в ответ. Внезапный ледяной страх за дочь заставляет меня войти без приглашения. В гостиной, в мягком свете торшера, вижу их. Марат сидит в кресле, а Амира лежит на его груди, уткнувшись носом в его шею. Он обнимает её обеими руками, крепко, защищая даже во сне. Картина такая трогательная, что больно смотреть. На глаза наворачиваются предательские слёзы. «Если бы не то, что было…»

Подавив дрожь, подхожу. Протягиваю руки, чтобы взять дочь, но его рука молниеносно хватает меня за запястье. Захват крепкий, но не грубый.

— Айнура? — он сонно открывает глаза. — Извини, мы разговаривали и не заметили, как уснули.

— Дай мне её, — говорю ледяным тоном.

— Оставь, она так сладко спит, — он нежно целует её в макушку, и это движение наполняет меня такой яростью, что дыхание перехватывает.

— Отдай мою дочь! — шиплю сквозь зубы, сдерживая крик.

— Айнура, то, что произошло семь лет назад, не должно было…

— Я сказала, не хочу ничего знать! Просто верни мне моего ребёнка, и мы уйдём.

— Дай мне пять минут. Я хочу, чтобы ты знала…

— Меня это не волнует! Отдай Амиру!

— Две минуты!

— Ни секунды! Не вынуждай меня кричать здесь, — голос срывается. — Я изо всех сил стараюсь не испортить свадьбу.

— Хорошо, — он медленно поднимает одну руку, другой всё так же прижимая к себе Амиру. — Давай завтра поговорим? Всего две минуты.

— Нет! Ты вернёшь мне дочь или нет?

— Какая же ты упрямая, — он тихо вздыхает. — Я сам отнесу её в кроватку.

— Я справлюсь сама.

— Я сказал, отнесу, значит, отнесу! — в его шёпоте звучит сталь, а взгляд говорит яснее слов: он не отступит.

Отступаю на пару шагов. Он медленно, с невероятной осторожностью встаёт, стараясь не потревожить сон ребёнка, и идёт к выходу. Я следую за ним, как тень. Вся семья провожает нас многозначительными взглядами. Все эти скрытые улыбки… Они так глупы в своём неведении!

— Сладких снов, сердце моё, — шепчет он, укладывая Амиру в её кровать и целуя в висок.

— Уходи, — киваю на дверь.

— Только с тобой, — он убирает руки в карманы, и его взгляд приковывает меня к месту.

— Хорошо. Идём.

Как только он переступает порог детской, я захлопываю дверь прямо перед ним и поворачиваю ключ. Звонкий щелчок замка звучит как победа. Пусть играет в свои игры с кем-то другим.

— Пожалуйста, выслушай меня, — доносится его приглушённый голос из-за двери.

Молча прислоняюсь спиной к дереву. Слёзы, которые копились весь день, наконец прорываются наружу, беззвучные и горькие.

— Я не хотел причинять тебе такую боль. Не хотел ломать тебе жизнь. Понимаю, нет оправданий… но это должна была быть не ты. Только не ты.

Я вжимаю ладонь в рот, прикусываю её, пытаясь заглушить рыдание, но оно вырывается наружу — тихое, разбитое.

— Айнура? — в его голосе слышится тревога. Мне это кажется жестокой насмешкой. — Ты плачешь? Чёрт… прости. Я не хотел…

— Просто уходи! Исчезни! — яростно шепчу в щель под дверью, сползая на пол.

— Прости, — наконец сдаётся он. Слышу его удаляющиеся шаги.

Сижу на холодном полу в темноте, заглушая рыдания в складках платья. Дочь не должна видеть, как плачет её мать. Не должна знать, какая я слабая. Не должна почувствовать, что наш хрупкий мир, который я так берегла все эти годы, дал трещину, и в неё уже ворвалась тень прошлого.