Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? (СИ)

Глава 40

— Пап! — дома Амира запрыгнула ко мне на колени, обвивая шею маленькими тёплыми ручками. — Давай я тебе ногти покрашу!

— Что? — я сипло переспросил, полностью ошеломлённый. А из соседнего кресла донёсся сдавленный кашель Айнуры, которая явно давила смех.

— Ногти! У меня есть красный лак. Очень красивый! Давай, пап! Мам, можно? — глаза дочери сияли такой надеждой, что растопить бы лёд.

— Можно, дочка, — голос Айнуры прозвучал слишком сладко. — И на ногах не забудь покрасить, — добавила она, прикусывая губу, чтобы не рассмеяться. В её глазах искрился беззлобный, но оттого не менее ехидный, торжествующий огонёк.

Я впал в ступор. Я… и лак на ногтях? Красный⁈

— Сейчас принесу! — Амира сорвалась с моих колен и помчалась в свою комнату.

— Ты же не позволишь ей это сделать? — с мольбой в голосе я обратился к Айнуре.

— А почему нет? — она приподняла бровь. — Ты хотел быть отцом? Вот тебе все радости отцовства в полном объёме. Радуйся, что волосы короткие, а то ходил бы ещё и с косичками. Селим у нас уже привык.

— Но… как это потом смывать? — в моём голосе зазвучала паника. — Мне завтра на работу! Как я покажусь в таком виде? Джамал меня забросает шутками до конца века!

— Переживёшь, — только и хмыкнула она. В этот момент вернулась Амира. Я думал, она принесёт один флакончик, но нет — в её руках был целый арсенал: коробочки, кисточки, и всякое прочее.

— Пап, давай ещё и глазки накрасим! И помаду! У меня много цветов! Хочешь розовую?

— Доченька, солнышко, может, не надо? — попытался я в последний раз.

— Я очень красиво сделаю! Дяде Селиму нравится. Он сказал, когда я вырасту, всех буду красить!

Пришлось сдаться. Молча, с ощущением обречённости, я согласился. Выбора не было. Обидеть её отказом я не мог. Лицо отмою, а с ногтями… что ж, придумаю что-нибудь. Или нет.

Следующий час стал для меня испытанием на прочность. Амира с серьёзным видом профессионала наносила на моё лицо слои косметики, а Айнура, устроившись напротив, не скрывала уже улыбки, а потом и вовсе схватила телефон.

— Для истории, — заявила она, делая первый кадр.

Сначала я инстинктивно потянулся, чтобы выхватить телефон и всё удалить, но потом остановился. Пусть. Пусть это будет. Наши смешные, нелепые, но наши моменты. И я, поймав её взгляд, начал кривляться, строить рожицы. Амира заливалась звонким смехом, глядя на мои ужимки, и её смех подхватила мать. Дочь, вдохновлённая успехом, стала растягивать мне щёки, теребить нос, чтобы получились ещё более забавные фото.

Этот вечер стал нашим первым по-настоящему лёгким, тёплым, семейным вечером. Я ловил каждый его миг, пытаясь впечатать в память звук их смеха, тепло в комнате, это чувство принадлежности. Хотелось, чтобы таких вечеров было как можно больше, но рациональная часть мозга шептала: «Всё кончится. Цени то, что есть». И я ценил. Отчаянно. Пусть у моей дочери в памяти останутся не ссоры и напряжение, аа вот такие смешные, дурацкие, светлые картинки. И… я позволил себе слабую, почти неслышную надежду, что и Айнура сможет когда-нибудь вспоминать меня не только чудовищем, а вот таким — смешным, с розовыми щеками и готовым на любую глупость ради их улыбки.

Позже, когда Амира наконец уснула, я отправился в ванную отмывать «боевой раскрас». С лица всё сошло относительно легко, но ногти упрямо сияли вызывающим алым цветом. Оттирал их мылом, щёткой — бесполезно. С тяжёлым вздохом я бросил это бесполезное занятие и поплёлся на кухню, меланхолично разглядывая свои «новые» пальцы.

— Садись, — встретила меня там Айнура. На её губах всё ещё играла та самая, лёгкая, почти неуловимая улыбка. Она поставила передо мной на стол небольшой флакон с прозрачной жидкостью и пачку ватных дисков.

— Это что? — спросил я, открыв пробку. Резкий, едкий запах ударил в нос, и я тут же захлопнул флакон.

— Жидкость для снятия лака. Намочи ватный диск и всё сойдёт.

— Эта вонючка справится с этим? — недоверчиво изогнув бровь, я щедро вылил жидкость на диск.

— Осторожно! Зачем столько! — воскликнула она, отбирая у меня флакон. — Неужели ни разу не видел, как девушки красят ногти и чем их чистят?

— Айка этим не увлекалась, а Залинка… я не был с ними постоянно рядом тогда, — пробормотал я.

— Понятно, — тихо вздохнула она и, присев рядом, взяла мою руку. — Дай сюда.

Она принялась аккуратно, тщательно очищать каждый ноготь. Я сидел неподвижно, наблюдая за её опущенными ресницами, за мягкой линией щеки, за тем, как её пальцы, тёплые и уверенные, бережно держат мою руку. Впитывал её образ, как перед долгой разлукой. В груди что-то ноюще сжалось. Я чувствовал — этот хрупкий мир, который мы с таким трудом построили за это время, висит на волоске. Он может рухнуть от любого неверного слова, любого неосторожного движения. И от этого знания становилось одновременно и сладко, и горько.

— Айнуш, — тихо позвал я её.

— М-м? — промычала она в ответ, не отрываясь от своего занятия.

— Давай оставшееся время… проведём вот так же? Как сегодня. Не думая о прошлом. Просто… будем.

— Зачем? — она подняла на меня взгляд. В её глазах читалась недоверчивость и усталая осторожность. — Что ты задумал?

— Ничего. Просто хочу, чтобы у дочери… и у тебя… остались хорошие воспоминания. Я отлично понимаю, что твои братья не оставят мне шанса. Не позволят мне приблизиться к вам, когда всё станет известно. Пусть хоть это — наши совместные дни — останутся у неё в памяти светлым пятном. И… у тебя тоже.

Она долго молча смотрела на меня, а потом вновь опустила глаза к моим рукам, продолжив свою работу. Я уже был почти уверен, что она промолчит, отвергнет эту просьбу, и не стал настаивать. Когда последний след красного лака исчез, она встала, помыла руки и направилась к выходу из кухни.

— Не обещаю, что буду всегда такой же, как сегодня, — тихо сказала она, уже стоя в дверном проёме спиной ко мне. — Но и отгораживаться не стану.

И ушла. Но этих слов мне хватило. Они прозвучали для меня как награда. Я остался сидеть за кухонным столом, и сердце билось так, будто я только что взобрался на седьмое небо.

Именно с этого дня всё начало медленно, но верно меняться. Лёд между нами треснул. Айнура больше не ходила по дому как натянутая струна, не следила за мной настороженным взглядом. Она стала спокойнее, мягче. Иногда, в моменты наших общих игр с Амирой, я ловил на её губах лёгкую, настоящую улыбку. Она стала присоединяться к нашим дурачествам: мы вместе рисовали огромные картины на ватмане, спорили, кто каким цветом будет закрашивать, вместе ходили на прогулки, в парк. Иногда мы выбирались всей компанией с семьёй Джамала. Дети резвились в игровом центре, а мы, взрослые, шли в боулинг, кино или, ставшее уже любимым место, на каток. Айнура ходила туда с особым энтузиазмом — она делала заметные успехи и уже могла скользить медленно, но уверенно, без моей поддержки.

Ровно две недели мы прожили в этом хрупком, но таком прекрасном сне. Мы были похожи на настоящую, счастливую, обычную семью. И, кажется, так могло бы продолжаться и дальше, если бы не я. Не моя собственная, глупая, роковая ошибка. Я сам, своими руками, разрушил то, что с таким трудом строилось.

В тот выходной мы все были дома. Я обещал Амире нарисовать красками огромного единорога на плакате для её комнаты. Мы все втроем усердно трудились: Амира выводила контур, я закрашивал крупные детали, а Айнура прорисовывала мелкие узоры на гриве. Когда последний мазок был сделан, дочь, перепачканная в краске, с хитрой улыбочкой подошла ко мне и, обмазав ладошки, оставила два ярких отпечатка на моей белой футболке.

В тот же миг перед глазами, как вспышка, встало другое воспоминание: Айка, смеющаяся, оставляет такие же разноцветные ладошки на моей старой майке. Я застыл, на мгновение унесённый в прошлое. И этого мгновения хватило Амире, чтобы измазать мне щёку. А потом, откуда ни возьмись, сзади подкралась Айнура и шлёпнула по моей спине своими раскрашенными руками.

— Папа, ты теперь самый красивый! — заливисто хохотала Амира, разглядывая своё творение.

— Прямо загляденье, — сдерживая смех, добавила Айнура.

— Ага, — медленно обернулся я к ним, демонстративно поднимая свои, тоже покрытые краской, руки. — Сейчас две красавицы станут моими соучастницами. Кто первая?

— Мама! — визгнула Амира и, со смеху толкнув Айнуру прямо ко мне, пустилась наутек.

Чтобы удержать равновесие, я инстинктивно схватил Айнуру за плечи, а её руки легли мне на предплечья. Мы оказались слишком близко. Я почувствовал тепло её тела, запах её шампуня — лёгкий, цветочный.

— Извини, — прошептала она, и её дыхание коснулось моей кожи. Она резко отступила, будто обожглась. — Эй, хулиганка, куда ты⁈ — крикнула она в пустоту коридора и бросилась вдогонку за дочерью, стараясь казаться веселой и естественной.

Я стоял, пытаясь проглотить внезапно подступивший к горлу ком, и лишь через пару секунд опомнился и рванулся за ними. Полчаса мы носились по дому, изображая погоню, и дом наполнился смехом и топотом ног.

— Всё, пора закругляться, — наконец объявила Айнура, взглянув на часы. Её щёки были румяными, дыхание сбившимся. — Скоро Лена с Саидом приедут за тобой.

— Ай! — вскрикнула Амира. — Саид едет, а я ещё не готова! — И она помчалась в ванную.

— Аккуратно там!

— Всё хорошо, мам! Он уже скоро приедет, а я некрасивая! — донёсся её голос.

Мы с Айнурой переглянулись и невольно улыбнулись. Наша маленькая принцесса явно «заболела» своей первой детской влюблённостью. Без конца говорила о Саиде и перед встречами с ним превращалась в маленькую кокетку. Джамал уже шутил, называя нас сватами. Они ещё дети, конечно, но в душе я уже мысленно благословлял это возможное будущее. Хотел бы я его увидеть… но видел ли я своё собственное?

Айнура пошла помогать дочери собираться, а я принялся убирать последствия нашей «творческой» деятельности. Краска была повсюду — на полу, на столах, на мне. Логичнее было сначала привести всё в порядок, а потом уже отмываться самому.

Проводив Амиру, Айнура вернулась и молча принялась помогать мне. И тут атмосфера в комнате изменилась. Резко и ощутимо. Веселье и лёгкость улетучились, сменившись густым, тяжёлым напряжением. Мы передавали друг другу баночки, кисточки, тряпки, и каждый раз наши пальцы ненароком соприкасались. Каждое такое мимолётное прикосновение било крошечной молнией, накаляя воздух всё сильнее.

Собрав последние принадлежности, я направился в ванную, чтобы всё сполоснуть. Одна из банок чуть не выскользнула у меня из рук, но её вовремя подхватила Айнура. Она помогла донести всё до раковины, поставила и развернулась, чтобы выйти. И… я не знаю, что на меня нашло. Бес, помутнение рассудка, накопленное за все эти дни напряжение — всё вместе. Я, как полный идиот, схватил её за локоть, развернул к себе и, не дав опомниться, прижал к стене, уперев руки по бокам от её головы. Наклонился так близко, что наши лбы почти соприкоснулись. Дышал тяжело, срываясь.

— Марат… — прошептала она, и в её голосе прозвучал не страх, а предупреждение. Она уперлась ладонями в мою грудь, пытаясь оттолкнуть. Но это сопротивление, эта близость, её запах — всё это взорвалось во мне лавиной, сметая все разумные доводы. Я схватил её запястья, мягко, но неумолимо прижал её руки к стене над головой и… поцеловал.

Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это был взрыв, выплеск всего, что я так долго держал взаперти — вины, отчаяния, безумной, непрошеной надежды, тяги к этому единственному в мире источнику тепла, который я сам же и отравил. Поцелуй был грубым, требовательным, полным непрощения к самому себе.

Но ответа не последовало. Её губы оставались неподвижными, холодными под моими. А потом…

— Мерзавец! — прошипела она, резко впиваясь зубами мне в губу. Боль была острой и отрезвляющей. В её глазах, широко раскрытых, пылала чистая, незамутнённая ярость и… предательство. Именно оно ударило больнее всего.

Я очнулся. Отпрянул, отпустив её руки, и провёл ладонью по лицу, по затылку, чувствуя, как адреналин сменяется ледяным стыдом.

— Извини! — вырвалось у меня, голос хриплый, чуждый. — Я не знаю, как это… Прости!

— Ты не умеешь сдерживать свои слова! — её слова падали, как удары хлыста, обжигая и без того растерзанную совесть. Она яростно вытерла губы тыльной стороной ладони. — Ни одного обещания! Обманываешь раз за разом!

— Айнура, я… — я попытался приблизиться, но она отшатнулась, как от огня.

— Хватит! Не хочу ничего слышать! Больше не жди от меня ни капли понимания! Никогда!

Она резко развернулась и выбежала из ванной, хлопнув дверью. Звук этого хлопка отозвался в тишине дома, как приговор. Я остался стоять один посреди белой, безмолвной комнаты, и только потом с силой, от которой заболели костяшки, ударил кулаком по кафельной стене. Тупая боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри.

— Идиот! — прохрипел я сам себе, с ненавистью и презрением. — Конченный идиот!

Я сам, своими же руками, в один миг разрушил то, что строил две недели. Разрушил хрупкое доверие, которое только-только начало проклёвываться. Я вернул всё на круги своя. Её слова — «обманываешь раз за разом» — гудели в ушах, невыносимые в своей правде.

Переодевшись, я подошёл к двери её комнаты. За ней царила мёртвая тишина. Я постоял, прислонившись лбом к прохладному дереву, пытаясь найти слова, которые могли бы что-то исправить. Но их не было. Не было оправданий.

— Прости, — прошептал я в щель под дверью. Тишина в ответ была красноречивее любых криков.

Схватив ключи от машины, я уехал. Ехал куда глаза глядят, а её слова, полные горечи и разочарования, звучали во мне снова и снова. Она была права. Абсолютно права. Я давал слово не трогать её. И снова его нарушил.