Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? (СИ)

Глава 30

И эти три дня, пока его не было, стали похожи на долгую, изматывающую осаду. Но осаждали меня не враги, а самые близкие люди, и их оружием были не угрозы, а забота, надежда и упрямая убеждённость, что они знают, что для меня лучше.

Мама начала первая, ещё за завтраком в первый же день.

— Дочка, — сказала она, ставя передо мной тарелку с оладьями, от которых веяло таким уютом детства, — мы с отцом поговорили. Этот Марат… Он серьёзный человек. С положением. И видно же, как он к тебе относится. И в Амире души в ней не чает. Ты посмотри, как она к нему тянется.

— Мам, ты не всё понимаешь, — попыталась я уклониться, голос мой прозвучал слабо и безнадежно. Но мама села рядом и взяла мою руку в свои теплые, немного шершавые ладони.

— Что понимать-то? Мужчина хочет семью. Хочет взять на себя ответственность за тебя и за ребёнка. В наше время таких днём с огнём не сыщешь! Ты подумай о будущем Амиры. С отцом, с хорошей фамилией, в достатке…

— Мне не нужен его достаток! — вырвалось у меня, но прозвучало это глупо и беспомощно, детским капризом.

— Амире нужен! — тихо, но твёрдо парировала мама, и в ее глазах вспыхнул тот самый материнский огонь, перед которым я всегда отступала. — Ты думала, каково ей будет расти без отца? Когда начнутся вопросы в школе? А если ты встретишь другого… Кто примет девочку, как свою? А Марат — он уже принял. Он словно её родной отец, я вижу, как он на неё смотрит. Это судьба, дочка. Не отталкивай её.

Вечером подоспел отец. Он был менее разговорчив, но его весомое молчание давило сильнее слов. Он сидел напротив, и тишина за столе гудела, как натянутая струна. За ужином он вдруг сказал, глядя куда-то мимо меня, в темноту за окном:

— Мужик он правильный. Дела у него крепкие. Руки не для скуки. Дочь, ты упрямая, это в тебе от меня. Но упрямство — не глупость. Не упускай своего счастья. Он тебе его на блюдечке преподносит.

— Папа, это не счастье…

— А что есть счастье? — обернулся он ко мне резко, и в его усталых, иссеченных морщинами глазах я прочитала целую жизнь тяжёлого труда и забот, в которых не было места сантиментам. — Счастье — это когда у твоего ребёнка крыша над головой не течёт, когда он одет-обут и знает, что за спиной у него семья стоит. Всё остальное — потом. Сначала — фундамент. Он тебе его даёт.

Даже брат Муслим, как-то задержался со мной на кухне, когда я мыла посуду, глядя, как пена смывает крошки ужина.

— Сестрёнка, я, конечно, не лезу. Но ты с ним… будь осторожнее, а? — начал он неожиданно, не глядя на меня. Я обернулась, надежда теплой волной подкатила к горлу. — Он, конечно, мужик что надо. Я видел, как он на тебя смотрит, когда ты не видишь. Там не только… нежность. Там что-то… жёсткое. Хватка у него железная. Если уж решил, что ты его… не уверен, что он отступит. — Муслим наконец посмотрел на меня, и в его взгляде не было поддержки, а была лишь тревожная, братская жалость. — Может, тебе… принять это? Чтобы потом хуже не было. Не дразни зверя, Айнуш.

Это был самый страшный совет. Потому что он исходил от того, кто видел чуть больше других, и потому что в нём была горькая, циничная правда мира мужчин, где сила часто решает всё.

Но самый трудный разговор ждал меня на второй день. Тётя Тамила пришла якобы помочь маме. Но её взгляд, полный одновременно и вины, и непоколебимой надежды, был направлен только на меня. Она поймала меня одну в саду, где я пыталась укрыться от всех.

— Айнура, можно с тобой? — её голос дрожал. Она казалась такой хрупкой в своём простом платье, не похожей на мать того холодного, расчётливого человека.

— Конечно, тётя.

Она долго молчала, перебирая краешек своего платка, и это молчание было громче любых слов.

— Айнура, милая, — начала она, и голос её дрогнул, надломился. — Я, может, не имею права… Но я не могу молчать. Ты видела, как Марат с ней? Он… он смотрит на нее, будто увидел чудо. После всего, что мы пережили с Аидой… — Она на миг закрыла глаза, сгоняя набежавшие слезы, и я увидела, как боль, старая и вечно живая, исказила её милое лицо. — Я думала, его сердце навсегда окаменело. А он… он с ней ожил. И когда он на тебя смотрит… — Она покачала головой, и на ее лице отразилась искренняя, материнская надежда, такая сильная, что от неё перехватило дыхание. — Я такого выражения в его глазах не видела никогда. Даже когда он был молод. Это не просто увлечение. Это… что-то настоящее.

Меня тошнило от ее слов. Она видела красивую, исцеляющую сказку, где ее сын, пережив трагедию, нашел утешение в любви к доброй женщине с ребёнком. Она не знала, что эта «встреча» была спланированной местью, что «любовь» началась в кромешной тьме насилия.

— Тетя Тамила, все не так просто, как кажется, — выдохнула я, и слова повисли в воздухе, беспомощные и чужие.

— А что в жизни бывает просто? — Она мягко улыбнулась, этой улыбкой прощая весь мир, и погладила мою руку. Её прикосновение было легким, как пух, но обжигало. — У вас общее горе, общая потеря… и Амира. Она — мост между вами. Божий знак. Я молюсь, чтобы вы были счастливы. Мой Марат… он может быть жестким, упрямым. Но если он кого-то в сердце принял, то это — навсегда. Он будет беречь вас. Я в этом уверена. Просто… дай ему шанс. Дай себе шанс на новую жизнь.

Ее слова были отравлены самой искренней верой в счастливый конец. Она не уговаривала — она благословляла. И в этом было что-то невыносимое, парализующее. Как я могла разрушить эту хрустальную иллюзию? Как сказать этой женщине, потерявшей дочь, что ее сын — монстр, а ее «внучка» — плод насилия? Ее сердце, израненное одной потерей, не выдержало бы такой правды. Я молчала, и мое молчание становилось соучастием в его лжи.

На третий день я уже не пыталась никого переубеждать. Я просто молчала, слушая, как вокруг меня, словно стены из прочного кирпича, складывается единая, неумолимая версия моего будущего: счастливая невеста, которую наконец-то оценил достойный мужчина, будущая жена, мать в полной семье. Они строили для меня картинку, яркую и прочную, поверх моих страхов, поверх грязной правды. И я с ужасом понимала, что сопротивление уже не выглядит как борьба за свободу. В их глазах оно превращалось в глупое, вредное упрямство, в каприз, в нежелание признать своё «женское счастье».

Я смотрела на них всех — на маму, мечтающую о надежном зяте, на отца, видящего в Марате настоящего мужчину, на тетю Тамилу, жаждущую исцеления для сына, на Залину, верящую в братскую любовь. Они строили вокруг меня идеальный, сияющий мир, где я — счастливая невеста, а он — влюбленный жених, где наша история — романтична, а не ужасна.

И я поняла страшную вещь: правда, высказанная сейчас, убьет не только Марата в их глазах. Она убьет надежды мамы, уважение отца, последнее счастье тети Тамилы, разрушит хрупкий мир только что сложившейся семьи Залины и Селима. Она превратит меня из «упрямой дочери, не ценящей своего счастья» в того, кто принес в дом новую, невыносимую трагедию, в вестницу кошмара. Они, скорее всего, не поверят мне. Или поверят — и сломаются. И этот груз была не готова нести.

Вечером, в полной, гнетущей тишине, я сидела в своей комнате. Возвращение Марата было неминуемо. Он выиграл этот раунд, даже не присутствуя. Он встроился в мою семью так ловко и прочно, что теперь любое мое сопротивление выглядело бы безумием в их глазах, бунтом против общего блага.

Он оставил мне не выбор, а безвыходную ситуацию. Сражаться с ним означало сражаться со всеми, кого я люблю, и почти наверняка — проиграть, остаться одной. А принять его условия… Это казалось капитуляцией души.

— Привет, — раздалось от окна, тихо, но чётко.

Я вздрогнула, будто меня хлестнули. Резко обернувшись, нашла его на ветке дерева напротив моего окна. Он вернулся. Рано.

— Зайду? — спросил он. Его голос был спокоен, но в нем чувствовалась усталость. Я, не сказав ни слова, просто кивнула, онемев. С одной стороны, я дико боялась оставаться с ним наедине в этих четырех стенах, но нам нужно поговорить. Если сейчас не сделаем этого, не установим хоть какие-то правила, то неизвестно, что он утром наговорит всем. Надо обсудить все. Хотя я уже почти не верила, что от моих слов что-то зависит.

Он легко перешагнул подоконник и оказался в комнате. Остался стоять у окна, сложив руки на груди, будто давая мне пространство. Или оценивая обстановку.

— Как Амира? — спросил он первым делом.

— Хорошо. Спрашивала про тебя, — произнесла я, отслеживая его эмоции. И, конечно, на его губах сразу появилась нежная, почти болезненная улыбка. Не могу отрицать, он уже полюбил мою девочку. Но… она для него — призрак, замена его сестры. Живой памятник.

— Я тоже соскучился по ней. Приехал сразу, как освободился. Не стал ждать до завтра. — Он сделал паузу, его взгляд, внимательный и утомленный, скользнул по мне. — А… ты как?

Вопрос, прозвучавший с наигранной простотой, сорвал какую-то задвижку внутри.

— О, отлично, — выпалила я с горькой, едкой усмешкой. — Ты уехал, и вся семья начала уговаривать меня принять твои «ухаживания». Ты отлично сыграл перед всеми и уехал, оставив после себя только хорошие впечатления. Тяжело, наверное, было играть так искусно. Или ты мастер в этом деле и тебе не привыкать? — Я прислонилась спиной к шкафу, стараясь держаться как можно дальше, ища опору в холодном дереве.

— Айнура, я не плохой человек, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала какая-то новая, незнакомая нота — усталость. — Да, я не раз поступал с тобой несправедливо, жестоко, но я… — Он прикрыл глаза на несколько секунд, сделал глубокий вздох, будто набираясь сил. — Я не хотел делать тебе больно. Просто я не видел другого выхода тогда. Да, в Амире я вижу свою сестру. С первого дня я принимаю ее за свою сестру. Но я не хочу этого делать. Хочу любить и принять ее как свою дочь. И пока я не узнаю ее ближе, не смогу провести между ними черту.

— И для этого нужно было жениться на мне? — фыркнула я, не веря ему ни на йоту. Слишком удобное оправдание.

— В тот момент я не видел другого выхода. Ты была настроена враждебно. И я это заслужил, не отрицаю! — Он резко провел рукой по лицу. — Послушай, я обещаю, что буду стараться слышать тебя и…

— Да? А давай проверим. Например, я не хочу уезжать. Хочу остаться здесь. И?

— Прости, но не получится. — Его тон стал тверже, деловым. — Если бы я один работал, то перенес бы все свои дела сюда, но я работаю с другом. Я не могу его подвести. Нам пришлось через многое пройти, чтобы иметь все, что имеем сегодня. Только недавно мы получили права на хорошо организованную секцию. Пока она не начнет работать в том ритме, в котором нам надо, я не могу уехать. Обещаю рассмотреть вариант возвращения сюда после того, как наладим дела там.

— Друг… Это тот самый Джамал? — спросила я, и как бы неприятно ни было, но я понимала его. Работа есть работа, тем более когда ты являешься владельцем.

— Да. Дай мне пару месяцев, и если по истечении этого времени ты все еще захочешь вернуться, мы вернемся сюда. Но послезавтра нам нужно уехать.

Несколько минут я молча смотрела на него, обдумывая все. Мои родные готовы всучить ему меня и Амиру без лишних разговоров. Они три дня убеждали меня принять его ухаживания, но представления не имеют, что мы уже женаты. Если мы уедем послезавтра, как объяснить нашу внезапную свадьбу?