Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? (СИ)

Глава 25

Мысли метались, как затравленные звери, не находя выхода. Стать его женой? Официально? Законно? Это означало бы признать тот кошмар нормой. Пустить этого человека в свою жизнь, в свой дом, в кровать. Позволить ему быть отцом Амире не по печальной случайности, а по праву. Видеть его лицо каждый день. Чувствовать его взгляд на себе. Это была духовная смерть. Медленная, унизительная смерть всего, что я из себя представляла, всего, во что верила.

Сжав кулаки, я ударила по двери один раз — тихо, бессильно. Звук был глухим и жалким, как стук моего собственного сердца. Я прижалась лбом к прохладному, шершавому дереву. Из зала донеслись звуки тоста — громкий, радостный голос дяди, взрыв всеобщего смеха. Там праздновали жизнь. А здесь, в пыльной кладовке, я решала, какую форму смерти выбрать для себя.

Я представила лицо матери. Её усталые, добрые глаза, в которых только-только начала таять ледяная корка прошлых потрясений. Она снова училась радоваться — свадьбе сына, солнцу, будущему внучки. Что будет с её сердцем, если сегодня всё рухнет? Она не переживёт. Не переживёт двойного удара — позора Селима и потери Амиры в один день.

«Перед Аллахом ты моя жена». Эти слова жгли изнутри, как раскалённое железо, оставляя в душе болезненные, безобразные рубцы. Он был прав. Тот никах, скреплённый под угрозой смерти брата, был чудовищным кощунством, но он был. В глазах веры и, что страшнее, в глазах многих в нашем обществе, это давало ему незримые, но прочные права. А моё молчание лишь укрепило его позиции.

Мне отчаянно нужен был совет. Поддержка. Хоть какое-то слово, что я не одна. Но я была одна. Совершенно, абсолютно одна. Рассказать сейчас кому-то — значит немедленно, своими же руками, спустить курок и спровоцировать катастрофу. Он не блефовал. Я видела это в его глазах — холодный, безошибочный расчёт игрока, поставившего на кон всё и уже видящего финальную комбинацию. Противник был загнан в угол.

Я закрыла глаза, пытаясь найти опору в самом святом — в образе Амиры. Её беззаботный смех, когда она сидела у него на плечах. Её маленькая, доверчивая рука, так естественно лежащая в его большой ладони. «Он хороший, мама». Для неё он и правда был хорошим. А что, если… что, если со временем эта «хорошесть» обернётся другой стороной? Если он, сам того не желая или, наоборот, вполне осознанно, передаст ей свои тёмные принципы, свою извращённую логику силы и мести? Если его грязь незаметно просочится в её чистую душу?

Нет! Не позволю! Я не отдам её ему на растление. Если уж судьба запирает нас в одной клетке, то я буду рядом. Буду стеной, щитом, фильтром. На правах его законной жены я получу хоть какую-то возможность влиять, ограждать, защищать. Это был не рыцарский поединок, а партизанская война в глубоком тылу врага.

Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Но даже в капитуляции можно выбрать, как держать штык.

Я посмотрела на свои дрожащие руки. На простое серебряное колечко на пальце — скромный подарок матери на совершеннолетие. Я сняла его, сжала в ладони. Металл был тёплым от тепла моего тела — последняя частичка прежней, нормальной жизни.

Слёзы внезапно высохли. Внутри воцарилась ледяная, гулкая пустота, как в заброшенном соборе. Решение пришло не как озарение, а как приговор, который я, будучи и подсудимой, и судьёй, вынесла сама себе.

Я подошла к маленькому, потрескавшемуся зеркалу, приклеенному на дверцу старого шкафа. В нём отразилось призрачное лицо — бледное, с огромными, потухшими глазами и синевой под ними. Я потянулась за сумочкой, нашла влажные салфетки и начала механически приводить себя в порядок. Руки, к моему удивлению, не дрожали. Я сгладила складки на платье, поправила выбившиеся пряди волос.

Я посмотрела на своё отражение. В глазах больше не было ни паники, ни страха. Только пустота и странное, нечеловеческое спокойствие загнанного зверя, который перестал метаться и замер перед прыжком.

Глубоко вдохнула запах пыли и отчаяния, выдохнула. Воздух больше не обжигал лёгкие — он просто не чувствовался.

Тик-так. Время ушло. Пора было выходить.

Зал ресторана гремел музыкой и смехом, когда я шла по тихому, полуосвещённому коридору. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, глухим стуком, будто я шагала по собственному грому. Я не смотрела по сторонам, не видела нарядных гостей. Моя цель была одна — двор и каменный фонтан.

Он стоял там, спиной ко мне, неподвижно глядя на переливающиеся струи воды. Плечи были неестественно напряжены, одна рука засунута в карман брюк. Он услышал мои шаги по гравию и обернулся. На его лице не было ни торжества, ни ожидания — только предельная, хищная сосредоточенность.

Я остановилась перед ним, вынужденно подняла подбородок. Наши взгляды встретились, и в его я прочла ту же ледяную решимость, что поселилась во мне.

— Ну? — спросил он. Один слог, на котором держалась теперь вся наша общая судьба.

— Где мулла? — мой собственный голос показался мне чужим, ровным и безжизненным, как голос из плохого аудиосообщения.

Что-то мелькнуло в глубине его глаз — не радость, а скорее… холодное удовлетворение от правильно рассчитанного хода, как у шахматиста, поставившего мат.

— Он ждёт в отдельном кабинете. Рядом со свидетельницей и администратором.

Я коротко кивнула.

— Веди.

Он развернулся и пошёл, не оборачиваясь и не проверяя, следую ли я. Он знал. Мы шли по ещё одному, более узкому и безлюдному коридору. Звуки свадьбы — музыка, смех, звон бокалов — становились всё тише, приглушённее, пока не превратились в далёкий, нереальный гул, будто доносящийся с другой планеты.

Он открыл дверь в небольшой, строгий, деловой кабинет. За столом сидел пожилой мулла с седой, аккуратной бородой и спокойным, проницательным лицом. Рядом — женщина-администратор с папкой и ещё одна, нейтрально выглядящая женщина, вероятно, свидетель.

— Вот и невеста, — произнёс Марат, и его голос прозвучал сухо и официально, как на деловой встрече.

Мулла взглянул на меня внимательно, оценивающе. Я почувствовала, как под этим взглядом — мудрым и ничего не ведающим — хочется сгореть, испариться, провалиться сквозь землю. Но я лишь молча подошла и села на указанный стул, сложив ледяные руки на коленях.

— Вы подтверждаете своё добровольное желание заключить никах, а впоследствии и официально зарегистрировать брак с этим мужчиной? — спросил мулла, глядя мне прямо в глаза, ища искру, огонёк, тень сомнения.

Я перевела взгляд на Марата. Он смотрел на меня не отрываясь, и в его взгляде не было ни уговора, ни угрозы — только холодная, неумолимая реальность. Затем я опустила глаза на свои белые от напряжения пальцы. И тихо, но так отчётливо, что даже сама вздрогнула, сказала:

— Да. Подтверждаю.

Это было похоже на то, как будто я собственноручно вставила ключ и щёлкнула замком в своей собственной тюремной камере. Внутри что-то огромное и хрупкое — последняя надежда, последнее сопротивление — оборвалось и навеки затихло, оставив после себя лишь звонкую, леденящую пустоту.

Процедура прошла быстро, в гнетущей, казённой тишине, разительно контрастирующей с весельем за стеной. Слова муллы, молитвы, вопросы — всё звучало отдалённо, будто доносилось из-под толстого слоя воды или стекла. Я механически повторяла за ним нужные слова, мои губы шевелились, произнося «я согласна», но душа моя молчала, уйдя глубоко внутрь, в некое оцепеневшее, не чувствительное ядро. Я лишь физически ощущала на себе его взгляд — тяжёлый, изучающий, оценивающий, будто он приобретал сложный актив, а не заключал брак. Когда мулла произнёс заключительную молитву, а администратор положила перед нами бланк заявления о регистрации брака, я подписала его, не глядя на строки. Своё имя я вывела автоматически, и буквы казались чужими, не моими. Это была подпись кого-то другого, призрака, согласившегося на эту сделку.

— Поздравляю, — сухо, по-деловому сказала администратор, забирая документы. — Штамп в паспорте можно будет получить через несколько дней, всё будет готово.

Мулла что-то сказал о благословении, терпении и милости Всевышнего. Я не слышала. Марат что-то ответил, поблагодарил, передал конверт. Потом его рука легла на мою спину, чуть выше талии — властно, привычно. Прикосновение обожгло кожу через ткань платья, заставив всё тело вздрогнуть и внутренне сжаться.

— Пойдём, — сказал он негромко, но тоном, не терпящим возражений.

Я позволила вывести себя из кабинета, как манекен. В пустом коридоре он остановился, повернул меня к себе. Его лицо было слишком близко. В глазах бушевали странные, противоречивые эмоции — удовлетворение от победы, триумф, но и какая-то тревожная, беспокойная тень, которую он тут же погасил.

— Всё сделано, — констатировал он, выпуская мою руку. — Ты поступила разумно.

Я молчала, глядя куда-то мимо его плеча, на безликую стену. Разумно. Да. Разумно продать душу и свободу, чтобы сохранить видимость благополучия для других. Разумно выбрать ад, в котором у тебя останется хоть какая-то, пусть и призрачная, возможность защищать своё дитя.

— Теперь ты моя жена, Айнура. Официально. И Амира — моя дочь. Забудь о своих угрозах. Теперь у нас общая судьба. И чем быстрее ты это примешь, тем легче будет… всем.

«Легче»,— эхом отозвалось у меня в пустой, вымерзшей голове. В этом слове не было ни малейшего смысла. Оно было пустым, как и всё теперь.