Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? (СИ)

Глава 41

Айнура

Я слышала, как хлопнула дверь, но не пошевелилась. Сидела на кровати, обхватив колени, и пыталась осмыслить произошедшее. То, что сделал Марат, было неправильно. Он не должен был меня целовать. Он же обещал не трогать, не принуждать. Не заставлять. Почему он так поступил? За эти две недели я так расслабилась рядом с ним, что почти перестала видеть в нём чудовище. Я уже не боялась его так, как раньше. Нет, в моменты, когда мы оказывались одни в закрытом пространстве, бывало немного… нет, не страшно. Волнение. Нервный ком подкатывал к горлу. Но не было прежнего желания сжаться в комок и убежать. А теперь всё это чувство безопасности испарилось, разрушено одним его импульсивным, грубым жестом.

Из комнаты я осмелилась выйти только спустя час. Дом был пуст и тих, и эта тишина давила. Собравшись, я завершила уборку, стараясь механическими движениями заглушить кашу в голове, а потом пошла готовить ужин — что-то простое, привычное, чтобы занять руки.

Амира вернулась ближе к семи. Саид с Леной не стали задерживаться и поехали к Милане.

— А где папа? — тут же спросила дочь, оббежав все комнаты в поисках его большого, тёплого присутствия.

— Поехал по делам. Не знаю, когда вернётся, — ответила я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно и обычно. Не хотела, чтобы дочь почувствовала это новое, острое напряжение между нами. Она слишком мала, чтобы видеть ссоры родителей. И ещё… Марат хотел остаться в её воспоминаниях хорошим, любящим отцом. Кто я такая, чтобы разрушать этот образ раньше времени?

— Ладно, — она грустно вздохнула. — Он мне сказку почитает перед сном?

— Не знаю, милая. Если вернётся пораньше — обязательно. А сейчас давай кушать и пойдём смотреть мультфильм.

К десяти она уже крепко спала — нагулялась, набегалась. Я перенесла её в кроватку, укрыла и вернулась в гостиную. Можно было пойти к себе и лечь, но сон не шёл. Какая-то глупая, назойливая тревога грызла изнутри. Я переживала за него. Он уехал, не сказав куда и когда вернёт. Да, я разозлилась, но видела же — он и сам был потрясён своим поступком. В его глазах, в ту секунду после поцелуя, мелькнул не только стыд, но и ужас от самого себя.

В одиннадцать раздался звонок в дверь. Сердце ёкнуло. У Марата есть ключи. Кто? Осторожно выглянула в глазок и едва не вскрикнула. Быстро открыла, и в прихожую буквально ввалились Джамал и… Марат. Пьяный, едва держащийся на ногах, с лицом, потерявшим всякую чёткость, он тяжело опирался на плечо друга.

— Айнура, доставил твоего супруга в целости и сохранности. Убегаю. Если в течение получаса дома не окажусь, мне кранты от жены, — Джамал говорил быстро, пытаясь высвободиться из цепких объятий Марата.

— Куда⁈ — заплетающимся языком прохрипел Марат, пытаясь удержать друга за шею. — Мы ещё не допили… Выпьем ещё!

— Хватит уже пить, придурок, — проворчал Джамал, с силой убирая его руки. — Он в последний раз так напивался, когда… когда вернулся после всего, уверенный, что отомстил Беслану и его семье. Тогда он тоже всю ночь бубнил, что он мерзавец, но выхода другого не было.

— А я и есть мерзавец, — икнул Марат, шатаясь на месте. Его стеклянный взгляд упал на меня. — Правда же, Айнуш? Я всю жизнь тебе испортил и продолжаю это делать. А теперь, когда у меня сердце екает при виде тебя, хочется удержать тебя рядом ещё сильнее. Думаю иногда: а может, и правда стоит навсегда стать для тебя окончательным мерзавцем и просто… не отпускать?

— Не слушай его, — бросил Джамал, подталкивая Марата в мою сторону. — Он просто чем-то сильно расстроен, иначе и рюмки бы в рот не взял.

— Молчать! — снова попытался схватить его Марат, но силы уже покинули его. — Я просто опять совершил ошибку. Ты тоже такой же мерзавец, но почему-то ты счастлив, гадёныш!

— Зависть — плохое чувство, друг. Айнура, забирай его, а я умываю руки, пока он меня обратно в бар не затащил. Засунь под холодный душ, немного прояснится, — Джамал ловко снял с себя его руку и мягко подтолкнул ко мне.

На автомате поймала его тяжёлое, неустойчивое тело. Джамал кивнул и тут же скрылся за дверью, торопливо захлопнув её.

— Предатель, — бессвязно проворчал Марат, обвивая меня руками так, будто я была единственной опорой. Его дыхание пахло алкоголем и отчаянием. — Ты же не бросишь меня, как он? Правда, Айнуш? Не бросишь ведь?

— Не брошу, — вздохнула я, понимая, что так просто его уже не уложишь. Придётся действовать по совету Джамала. — Идём. Осторожно.

— С тобой хоть куда угодно, — он пьяно улыбнулся, сделав неуверенный шаг. — Айнуш, а давай я встану на одно колено и позову тебя замуж? А? Выйдешь? Правда, кольцо не купил… но я принесу. Завтра же принесу.

— Мне ничего от тебя не нужно, — тихо, но твёрдо сказала я, направляя его в сторону ванной. — Иди давай.

— Почему не нужно? — в его голосе прозвучала почти детская обида. — Попроси хоть что-нибудь… Попроси. Я тебе отдам всё, что у меня есть. Всё-все.

— Молчи и не смей кричать, а то разбудишь дочь.

— Она спит? Я хочу пожелать ей спокойной ночи… — он попытался развернуться и пойти в другую сторону, но я, собрав все силы, затолкала его в душевую кабину.

Не давая опомниться, открыла воду на полный напор и переключила на холодную. Резкие, ледяные струи обрушились на него.

— А-а! Холодно! Дай выйти! — он зарычал, пытаясь оттолкнуть стеклянную дверцу, но пьяная неуклюжесть и моё отчаянное упрямство сыграли свою роль.

— Давай ещё немного, — прошептала я, упираясь в дверь, сама промокая от брызг. Приходилось терпеть.

— Айнура, хватит! Дай выйти! Я всё, больше не пьян! — он фыркал, отпрянув в угол, закрываясь руками от ледяной атаки.

— Нет уж.

— Айнуш! — вдруг раздался его крик, и в следующий миг дверца с силой распахнулась. Он вырвался наружу, схватил меня за запястья и вновь прижал к кафельной стене. Руки у него были ледяные от воды, и капли с его мокрых волос падали мне на лицо. Взгляд был мутным, но в нём уже пробивалась какая-то отчаянная, болезненная ясность.

— Ты промокла, — прошептал он, не отводя глаз.

— Тоже самое могу сказать о тебе, — я попыталась высвободиться, и на этот раз он отпустил. — Иди к себе и переодевайся.

— А ты?

— Я тоже переоденусь и сделаю тебе чай с лимоном и мёдом, — бросила я на ходу, вырываясь из ванной и спеша в свою комнату.

Не стала проверять, дошёл ли он до своей комнаты. Похоже, холодная вода всё же немного привела его в чувство. Сама я быстро переоделась в сухое и отправилась на кухню. Чай с мёдом — старое, проверенное средство. Не хотела, чтобы он ещё и с температурой слёг. Кто тогда будет за ним ухаживать? Хотя… кто, если не я?

— Чай, — постучалась я в его дверь спустя десять минут. В ответ — тишина. Сердце ёкнуло. Проверила ванную — пусто. Снова постучала, громче. Снова тишина. Осторожно приоткрыла дверь…

В комнате было пусто.

— Марат? — я вошла, распахнув дверь шире.

И тут он вышел из темноты, из-за шкафа. Неожиданно, бесшумно. На его лице играла какая-то странная, ехидная, почти мальчишеская улыбка.

— Попалась! — воскликнул он, мягко взяв меня за плечи. Он был в одних тёмных спортивных штанах, босиком, с обнажённым торсом, с которого ещё стекали отдельные капли воды.

— Оденься! — прошептала я, инстинктивно закрыв глаза.

— Не хочу. Мне жарко, — его голос прозвучал уже гораздо трезвее, но в нём была какая-то натянутая, нервная энергия. — Айнуш, — он забрал у меня из рук кружку, сделал большой глоток горячего чая и поставил её на пол. Потом взял мою руку и повёл к кровати.

Паника, острая и леденящая, снова подкатила к горлу. Я с ужасом посмотрела на его широкую кровать, и в голове пронеслись самые страшные мысли. Но он просто усадил меня на край.

— Сиди, — сказал он коротко и направился к шкафу. Он открыл дверцу, покопался на самой верхней полке и осторожно достал оттуда… белую, мягкую, поношенную мужскую футболку. Он развернул её и протянул ко мне.

Она была вся в разводах и отпечатках — ярких, разноцветных, но давно выцвевших.

— Это…

— Это ладошки Айки, — его голос стал тихим, хрупким. Грустная улыбка тронула его губы. — Я не смог её постирать. Оставил как памятку, но не думал… не думал, что это останется навсегда. — Он сел на пол у моих ног, не на кровать, а именно на пол, и провёл пальцами по одному из цветных следов. Его движения были бесконечно нежными. — Знаешь… Ты и Амира сегодня тоже оставили мне отпечатки. И я вдруг так испугался. Подумал: а вдруг и это останется только на память? Останется вот такой же реликвией в шкафу? Я очень, очень испугался, Айнура.

— Это… Она сделала это незадолго до… — я не смогла договорить.

— Нет. За год до всего. Когда ещё смеялась, — он поднял на меня голову, и у меня перехватило дыхание.

Его глаза… Они были разного цвета. Один — тёмно-карий, другой — на тон светлее, с едва уловимыми золотистыми искорками. Такие же, как у Амиры.

— Твои глаза… — я прошептала, не в силах отвести взгляд.

— А? — он моргнул, словно только сейчас вспомнив. — Я снял линзы. На ночь всегда снимаю.

— Но… ты и твоя мама говорили, что Амира — точная копия Айки. Как тогда… Я не понимаю!

— Подожди, — он встал, пошёл к комоду и вытащил старый, потрёпанный фотоальбом. Вернулся, сел рядом со мной и осторожно начал листать страницы. — Мы с Айкой родились в один день. С разницей в пять минут. Она считала, что раз родилась раньше, то старшая, и называла меня «младшим братом». — Он ткнул пальцем в пожелтевшую фотографию: двое смеющихся детей, мальчик и девочка, совсем не похожие друг на друга чертами лица. — Мы не были похожи. Вообще. Разве что только… цветом глаз. У неё тоже была гетерохромия. Разные глаза. Амира пошла в нас именно этим. Только это нас с сестрой и объединяло во внешности. Но внутри… внутри мы были одним целым.

У меня сердце замерло. Двойняшки. Вот откуда эта неразрывная, болезненная связь, эта тоска, которая, казалось, съедала его изнутри.

— Мы были очень близки, — его голос дрогнул, стал тише, но от этого каждое слово звучало весомее. Он провёл пальцем по фотографии, где Айка, уже почти взрослая, смеётся, запрокинув голову. — Если бы я настоял тогда, чтобы она познакомила меня с парнем, в которого влюбилась… Может, смог бы её защитить. Айка всегда была разумной, и я никогда не сомневался в её словах, в её выборе. Она точно знала, чего хочет от жизни. И какой человек ей нужен.

— Беслан? — тихо спросила я.

— Да. Но она не рассказывала о нём ничего. Даже имени не называла. Я был так увлечён созданием своей секции с Джамалом… что пропустил в её голосе по телефону ту самую нотку. Ту ноту беспомощности и страха. А этот подлец… он напоил её. И на следующее утро заявил, что теперь она его игрушка.

Я закрыла рот рукой, чувствуя, как подступает тошнота. Я слышала о Беслане разное, но чтобы такое…

— Она пыталась скрыться. Но он угрожал. Говорил, что всем расскажет, и виноватой выставит именно её. Что её же и опозорят. А когда она узнала, что беременна… — Марат зажмурился, его челюсть напряглась. — Она ходила к нему, умоляла. Вставала на колени. Просила хотя бы просто жениться, взять ответственность. Он смеялся ей в лицо. Велел «избавиться» от ребёнка. А иначе… обещал подставить нашего отца. И… тронуть Залинку. Угрожал, что и меня уничтожит. Он названивал ей каждый день, чтобы проконтролировать, выполнила ли она его приказ.

— Господи… — вырвалось у меня шёпотом. Слёзы текли по щекам сами собой, горячие и горькие. — Какой же он подлец!

— Я до сих пор помню, как она лежала на своей кровати… — его голос оборвался, стал беззвучным. Он сидел, сгорбившись, с опущенной головой, и казалось, всё его большое тело сжалось от этой невыносимой памяти. Я не раздумывала. Просто обняла его, притянула к себе, прижала его голову к своему плечу. Он сначала замер, а потом его плечи задрожали. Молча, беззвучно. Но я чувствовала, как моя кофта становится мокрой насквозь. Он плакал. Это «чудовище», этот грозный, неуправляемый мужчина… плакал, как потерянный ребёнок.

— Надо было избить его! Подать в суд! — вырвалось у меня сквозь слёзы, от бессильной ярости за него, за его сестру, за всю эту чудовищную несправедливость.

— В суд? — он тихо, горько усмехнулся, осторожно отстраняясь. Его глаза были красными, но взгляд — пронзительным. — Избить? Я приходил к нему в дом. Ударил. Пару раз. Но между нами встали его родители и… дядя. Дядя, который занимал тогда очень хорошее кресло в верхних эшелонах. Полгода мы с отцом боролись. Бегали по кабинетам, искали правды. Наняли адвоката. Самого дорогого, какого смогли найти. Отдали ему все улики — переписку, где Беслан угрожал, записи разговоров, всё. В день суда наш адвокат не пришёл. Беслана оправдали. А мою Айку… назвали гулящей. Сказали, она сама виновата, что «прыгала по койкам».

— Они… подкупили? — спросила я, не веря, что такое возможно.

— После суда, — продолжил он, глядя куда-то в пространство перед собой, словно снова видя ту сцену, — прямо на наших глазах, Беслан и его дядя развели костёр у здания суда. И сожгли всё. Все наши улики, все бумаги, все надежды. Просто так. Нагло, в открытую. Отец… у него сердце не выдержало. Сначала потеря дочери, а потом и этого циничного издевательства. Он умер у меня на руках. — Голос его сорвался. — На его похороны даже родственники не пришли. Все предпочли откреститься. Весь город встал на сторону сильного. Наша семья была растоптана и выброшена на свалку.

Я не могла сказать ни слова. Просто сидела и смотрела на него, на этого сломленного, но всё ещё не согнувшегося человека, и понимала, что моя собственная боль, мои обиды — они были лишь эхом, слабым отзвуком той адской какофонии, что звучала в его душе все эти годы.

— Марат, мне так жаль… Ты имел право мстить. Ты действительно имел на это право! Но… — я запнулась, подбирая слова. — Но Рукия… Рукия-то ведь не была при чём? Она была просто девушкой, как и Айка.

— Рукия не виновата? — он медленно повернул ко мне голову, и в его глазах вспыхнула старая, выжженная боль, смешанная с горькой иронией. — Хочешь знать, что сказала твоя лучшая подруга, твоя Рукия? — Марат сделал паузу, и в тишине комнаты его следующий слова прозвучали ледяными осколками, врезаясь в память. — «Ненормальная девчонка, честное слово. Сама виновата — дала зелёный свет, согласившись встречаться тайком. Да ещё и забеременела. Сделала бы аборт — и всё, делов-то на пять минут. Всего лишь переспала с парнем — и всё. Будто пару миллионов у неё украли. „Ты запятнал мою честь“. Пусть спасибо скажет, что вообще её коснулся мой красавец-брат. Он стал её первым, а она… Да и правильно, что они там подыхают, она с отцом. Приняли бы деньги и свалили бы из города, но нет — захотели наказать». Это дословно, Айнура. Именно так и сказала твоя Рукия.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Рукия… Она могла такое сказать? О смерти человека? О чужом горе? Это была не просто жестокость. Это было бессердечие, граничащее с садизмом. Тем более виновником всего что произошло с этой семьей являлся ее брат

— Она… так сказала? — мой голос был едва слышен.

— Именно так. — Он смотрел на меня, и в его взгляде уже не было обвинения. Была лишь усталая, беспощадная констатация факта. — Потому я и подумал… раз провести ночь с мужчиной она считает пустяком, плевым делом, пусть сама на своей шкуре поймёт, что это такое. Они вынудили нас бежать из родного города, из дома, который мы строили своим трудом. Как изгнанников. И перед тем как уехать навсегда… я похитил её. Но я, Айнура… я не мог. Не мог даже в самом страшном гневе допустить мысли, чтобы тронуть девушку, не будучи с ней в браке перед Всевышним. Поэтому был никах. В тот момент я был ослеплён яростью и болью. Но я клянусь всем, что для меня свято… я понятия не имел, что в ту ночь в комнате вместо Рукии была ты.

Он закончил. Тишина воцарилась в комнате. Я сидела и смотрела на свои руки, в мыслях осколки своего прошлого, своего падения. Вся картина прошлого предстала передо мной. И теперь мне предстояло решить, что с этим делать. Простить? Забыть? Продолжить ненавидеть? Ответа у меня не было. Была только бесконечная усталость и щемящая жалость — к нему, к себе, к нашей дочери, к этой жизни, которая оказалась такой жестокой ко всем нам.