Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? (СИ)

Глава 24

В ресторане — настоящее людское море. Знакомые и незнакомые лица, со всеми здороваемся, улыбаемся. Среди них есть и те, кто в курсе моего прошлого. Их взгляды скользят по мне свысока, а в улыбках читается завуалированное напоминание: «Мы-то знаем, кто ты». Если бы неделю назад я опустила бы глаза и поспешила отойти, то сейчас встречаю их насмешливый оценивающий взгляд уверенно, с холодным спокойствием. Мне стыдиться нечего. Я не виновата в том, что одно чудовище сотворило со мной. Его вина — не моя ноша. И теперь я не боюсь чужих слов. Все эти годы были полны сомнений — ведь я не знала, почему со мной так обошлись. Теперь, зная причину, я поняла главное: чья бы боль ни двигала им, она не оправдывает содеянного. Ни на йоту.

Мы приехали раньше жениха и невесты, поэтому встречаем их в зале громкими, радостными аплодисментами. Станцевав свой первый танец, Селим со своей уже законной женой проходят на свои места. Оба сияют. Смотрят друг на друга такими счастливыми, влюблёнными глазами, что в моей груди, поверх ледяного комка, теплится искорка чистого, светлого чувства. Я очень рада за них. Думаю, моё мучительное молчание всё же стоило этого момента. Пусть хотя бы их счастье будет нерушимым.

— Мам, я поела, можно я пойду в игровую? Немного поиграю, а потом приду танцевать, — тянет меня за рукав Амира, её глаза уже ищут яркий уголок с горками и шариками.

— Конечно, милая, но давай сначала сходим в уборную.

Сделав свои дела, выходим из уборной и почти тут же сталкиваемся с Маратом. Он стоял, прислонившись к стене, будто поджидал. Его взгляд был тяжёлым, непроницаемым, но мгновенно смягчился, потеплел, когда упал на Амиру.

— Дядя Марат, я пойду поиграю, а потом танцевать приду. Обещаю! — весело сообщает она, обхватив его за ногу.

— Я буду ждать тебя, принцесса, — он наклоняется и целует её в макушку. — Беги. А маму я провожу.

— Хорошо! — И она мигом растворяется, направляясь к игровой зоне.

— Пойдём, — кивает он куда-то в сторону от основного зала. — Иди за мной.

— Нет! Ты получил мой ответ, и он не изменится. Больше нам не о чем говорить! — сквозь стиснутые зубы бросаю я и пытаюсь обойти его. Но его рука, быстрая и цепкая, хватает меня за запястье и тянет прочь, вглубь коридоров, подальше от шума и людей.

— Отпусти! — шиплю я, отчаянно пытаясь вырваться. Но он молчит, и его молчание страшнее любых угроз. Он просто тянет меня за собой, не обращая внимания на мои попытки освободиться. Открывает крайнюю, неприметную дверь, втягивает меня внутрь и запирает её на старую железную щеколду. Ужас, холодный и липкий, снова поднимается по спине. Я отступаю, спина упирается в стеллаж. Комнатка крошечная, заставленная коробками и старыми стульями — служебный склад. Мы далеко от зала. Даже если закричать, оглушительная музыка и гомон праздника заглушат всё.

— Не смей… — мой голос предательски дрожит. Ноги подкашиваются, но я упрямо держусь на них, впиваясь ногтями в ладони.

— Как же с тобой тяжело! — его голос звучит как сдавленное рычание. Он проводит рукой по коротко остриженным волосам, и в этом жесте — предельное напряжение. — Я же согласен на все твои условия! На все, чёрт тебя подери! Я хочу лишь общаться с дочерью. Всего лишь общения, о большем не прошу!

— Нет, — качаю головой, и это движение даётся с трудом. — Я не хочу, чтобы моя дочь была близка с чудовищем, сотворившим с её матерью такое.

— Да не ты это должна была быть! — вдруг вырывается у него, крик, полный старой, невысказанной ярости и боли. — Не ты!

«Не я?» Мысль пронзает сознание молнией. Значит, он перепутал? Отомстил не той? Наказал меня ни за что?

— Там должна была быть другая девушка! Не тебя я должен был…

— Да какая разница, я или другая? — голос мой крепчает, подпитываясь его же признанием. — Она не человек? Ей больно не было бы? Кто дал тебе право так мстить? Если её брат был виноват, надо было с ним разбираться! Какого чёрта ты втянул в это невинную девушку? Или смелости хватает только на то, чтобы насиловать женщин?

В следующее мгновение его руки, словно стальные тиски, сжимают мои плечи, прижимая к стеллажу. Его глаза в полумраке кладовки горят адским пламенем. Ненависть, отчаяние и что-то ещё, непонятное, отражаются в них, и от этого зрелища кровь стынет в жилах.

— Не говори того, о чём не имеешь понятия! — сквозь стиснутые зубы произносит он, и каждый звук отдаётся стальным звоном.

— Да что ты? — со злостью, рождённой отчаянием, я сбрасываю его руки. — Ты мстил за свою сестру! Ты знал, через что ей пришлось пройти! Знал, что она испытывала! — я толкаю его в грудь, но он даже не шелохнулся. — Зная, какую боль это приносит, ты пошёл и сделал то же самое с другой невинной девушкой!

— С невинной? — он горько, беззвучно усмехается. — Да я её…

— В тебе нет ни капли человеческого! Ты — животное, которое думает только о себе и о своей боли! Раз её брат совершил такое — надо было писать заявление. Засудить. Избить. Убить, в конце концов! Но ты не имел никакого права втягивать в это постороннюю девушку! Есть закон, который наказывает таких мерзавцев, как ты и как он. Вы оба ничем не отличаетесь! Два дьявола! Два чудовища! И ты хочешь, чтобы я позволила своей дочери общаться с таким существом? Никогда!

— Ты переходишь границы! — его голос низок и опасен.

— Нет, это ты их перешёл, когда посмел просто приблизиться к нам! Я никогда не прощу и не пойму такого, как ты! И не хочу видеть тебя рядом с моим чистым, невинным ребёнком. Ты её испачкаешь своей грязью!

— Всё сказала? — внезапно его голос становится ледяным, почти бесстрастным. Эта резкая перемена замораживает меня пуще крика. Передо мной предстал то самое чудовище из тёмной комнаты семь лет назад. Только теперь он взрослее, сильнее и… в тысячу раз страшнее. В его спокойствии — уверенность хищника, знающего, что добыча уже в капкане.

— Я… — сглатываю ком в горле и отступаю ещё на шаг, натыкаясь на старый шкаф. Дальше отступать некуда.

— Раз всё сказала, теперь будешь слушать меня, — он делает плавный, неспешный шаг вперёд. Я вжимаюсь в дерево шкафа, а он наступает, нависая надо мной тёмной, неодолимой скалой. Его правая рука опирается на шкаф за моей головой, отрезая путь к бегству. — Я дал тебе сделать выбор, и ты выбрала не то, что должна была. Я дал тебе шанс остаться прежней. Быть свободной. Но… ты выбрала вариант, который устроит меня в полной мере.

— Меня не интересует…

— Во-первых, — он перебивает, и его слова падают, как увесистые камни, — ты моя жена. Семь лет как являешься моей женой перед лицом Аллаха.

— Я не признаю этот брак! Ты вынудил меня согласиться на никах! — шиплю я, чувствуя, как злость снова пробивается сквозь страх. — Я никогда не признавала тебя своим мужем и не признаю. Этот никах — фарс! Ложь! Насилие, но не брак!

— Вот как? — на его губах играет та же страшная, бесчувственная усмешка.

— Именно так! Ты мне не муж и никогда им не будешь! Если не веришь, то… прямо сейчас развожусь с тобой! Марат Амиров, я развожусь с тобой! Развожусь! Развожусь! — выкрикиваю я, глядя прямо в его холодные, пустые глаза. Пусть попробует что-то сказать на это! Теперь между нами нет никаких уз.

— Отлично, — неожиданно он отходит на пару шагов назад, убирая руки в карманы брюк. — Начнём всё сначала. Сегодня, зная друг друга, зная, как мы выглядим, зная наши настоящие имена, зная, что у нас есть шестилетняя дочь, мы проведём никах заново.

— Что? — вырывается у меня ошарашенный шёпот. Неужели он всерьёз? Я только что разорвала тот проклятый союз!

— Брак, Айнура. Сегодня мы не только никах проведём, но и официально распишемся. Здесь же, в ресторане.

— Ни за что! Этому никогда не бывать!

— Бывать! У моей дочери будет полноценная семья. Семья, где есть и мать, и отец!

— Нет!

— Да! Мы поженимся. Прямо сегодня же. Амира будет носить мою фамилию. Как и ты. В графе «отец» будет стоять моё имя!

— Я сейчас же выйду и расскажу всем, какое ты чудовище! Посмотрим, как ты всего этого добьёшься тогда! — я делаю резкое движение к двери, но его рука вновь хватает меня за локоть, держа с нечеловеческой силой.

— Не расскажешь. Тебе стоило сделать это в первый же день, когда увидела меня на пороге. Теперь поздно. Я исправлю свою ошибку. Мы создадим семью и будем растить нашу дочь вместе.

— Я не согласна!

— Тогда будь готова потерять сначала брата, а потом и дочь.

— Что? — звук едва выходит из моего пересохшего горла.

— Там, в зале, сидит твой брат, а рядом — моя сестра. Они только что поженились. Да, никах и загс уже были, но аннулировать это — дело нескольких минут. Достаточно одного намёка, одного звонка, чтобы обвинить твоего брата в чём угодно. Его заберут прямо со свадьбы. А потом… — он делает паузу, давая мне прочувствовать каждое слово, — я подаю в суд. И заберу дочь. Приложу все усилия, все деньги и связи, чтобы её отдали мне. На законных основаниях.

— Ты хуже чудовища… — шёпот вырывается вместе со слезами, которые я больше не могу сдержать. Они катятся по щекам, горячие и горькие.

— Ты сама выбрала этот вариант. Или мы спокойно поженимся и создадим семью, или… Как я уже сказал, приложу все усилия.

— Ты думаешь, брак решит всё? Позволит тебе стать мужем? Думаешь, замажешь свою грязь золотым кольцом? Сомневаюсь.

— Меня не интересует, что ты думаешь. Всё, что меня волнует, — это чтобы моя дочь росла в полноценной семье. В моей семье. С моей фамилией!

— Она и так в семье! В семье, где её не касается твоя грязь!

— В семье без отца? — он усмехается, и эта усмешка режет, как нож. Он тянет меня ближе, и моё тело предательски каменеет, замирая в древнем, животном ужасе. Он это замечает. — В семье, где мать живёт в постоянном страхе, что правда всплывёт? В семье, где мать не может даже о себе нормально позаботиться? Ты собралась всю жизнь бегать к брату по ночам в поисках защиты от меня? Но к кому ты побежишь, когда его не окажется рядом? Когда он будет гнить в тюрьме по моей милости?

— Ненавижу тебя!

— Я это отлично знаю. Меня интересует только дочь. Так вот… — он разжимает пальцы, отпуская мою руку. — У тебя два варианта. Первый: спокойно женимся. Через полчаса. Второй: я забираю дочь и уезжаю. Навсегда. Выбор за тобой.

Отчаяние выталкивает последнюю, жалкую попытку торга.

— Я… я согласна на общение! — быстро вытираю слёзы тыльной стороной ладони. — Ты хотел просто общаться — ладно! Но только общение и ничего больше!

— Поздно, — он качает головой, и в его глазах нет ни капли снисхождения. — Теперь я не хочу этого. У тебя есть полчаса, чтобы подумать. Если согласна на мои условия — буду ждать тебя во дворе, у фонтана. Если не придёшь… Мне будет очевиден твой выбор.

Он поворачивается, отодвигает щеколду и выходит, мягко закрыв за собой дверь. Щелчок замка звучит как приговор.

Я остаюсь одна в полутьме, среди коробок и пыли. По стенам пляшут тени от единственной тусклой лампочки. Со стороны зала доносится приглушённый смех, ритмичная музыка. Там — жизнь, радость, будущее моего брата. Здесь, в этой каморке, — конец моей свободы и начало нового, бесконечно страшного заточения. Я медленно сползаю на холодный бетонный пол, обхватываю руками колени и глухо, безнадёжно рыдаю, пытаясь заглушить звуками плача тикающие в голове секунды. Полчаса. Всего полчаса, чтобы решить, какую жизнь выбрать: жизнь в аду рядом с ним или жизнь в аду без своей дочери. И оба выбора вели в кромешную тьму.