Держи меня крепче

12

— Ты бы ещё час около телефона круги понаворачивал! — возмутилась в прекратившую мучить её длительными гудками трубку Соня на резонное «алло».

— Ещё час? Тогда звони через час, — отозвался шёпотом приятный, даже в своём оправданном утреннем недовольстве мужской баритон по ту сторону «провода», однако не спешивший сбрасывать.

Девушка набрала в грудь воздуха до отказа, выдохнула, сосчитав до пяти, вместо положенных десяти (а то ведь этот и скинет, зараза), и продолжила уже более спокойным тоном, пропитанным сладким ядом, сочившимся сквозь каждый звук.

— Дорогой, — медленно проговорила она. — Где ты? Я тебя со вчерашнего вечера не видела.

Уже десять утра. «Надо бы и меру знать в гулянках. А не пропадать в неизвестном направлении в неизвестной компании,» — думала Соня.

— Я дома, — быстро отозвался парень.

— Ты что, спать ушёл сразу, как отключили энергию? — тут же недоверчиво произнесла девушка, забыв, что она спокойна как удав.

— Не… А какая разница? Даже если и так? Я не должен был? Может отметиться нужно было, с… — в штыки воспринял её выпад баритон, в конце своей речи все же прервав обращение срывающимся шёпотом, так и оставив девушку в неведении то ли он хотел назвать её солнцем, то ли стервой.

Любой из этих «комплиментов», как положительный, так и отрицательный, мог прозвучать с вероятностью пятьдесят на пятьдесят, так что ответила она не сразу, обдумывая, как и почему он не договорил. Учитывая вспыльчивость её молодого человека, а также их постоянную грызню не из-за чего, просто в меру мега-термоядерных характеров обоих, это было в порядке вещей.

— Договаривай, — с угрозой в голосе выдохнула Саннетт.

— У тебя дел других нет? — неожиданно громко проорала трубка.

— Не надо тему менять!

— Слушай, если ты не занята, это ещё не значит, что и я тоже.

— И чем ты занят в выходной день с утра? — ехидно продолжила атаку Соня. — Охренчик, хорош мне по ушам ездить!

Да, у её молодого человека есть имя и даже прозвище, но она предпочитает величать его по фамилии, считая её безумно смешной, иррациональной и выделяющей из толпы, также считая, что он дико обижается на неё за эту невинную шалость, а выводить его из себя её любимое занятие, хлебом не корми — дай гадость сказать в его адрес.

— Это кто ездит? Ты, считай, на своём бронепоезде мне уже все мой вестибулярно-слуховой орган отдавила, — блеснул знаниями в области анатомии парень, не зря он просиживает пары и штаны в медицинском университете.

— Жаль, что не мозги. Ой, стало тебя ещё больше жаль — в твоей безмозглой консервной банке вместо башки даже ветер не гуляет.

— Я бы тебе сказал, что и где у тебя гуляет, — злобно выдавил баритон, особенно выделив местоимение.

— У меня всё в норме, понял? Всё отлично! Супер!

— И какого @Нецензурная речь@ чёрта тогда ты сцены устраиваешь? — не выдержав напора, перешёл на мат Охренчик.

— Да дебил ты потому что!

— А ты идиотка!

— Придурок деревенский! — на счёт деревенского — ложь, он вырос в городе, но, так или иначе, звучит обидно.

— Тебе с утра пораньше докопаться что ли не до кого?

— А ты на что?

— Значит, я тебе только ради этого нужен?

— Да ты мне вообще не нужен!

— Ты меня бросаешь? — ухватился Охренчик за неожиданный намёк.

— Ну, если хочешь, можешь рассказать дружкам, что это ты меня бросил, — смилостивилась над ним Сонечка.

— Окей. Значит всё. Мы разрываем… Подожди секунду, — парень прервал свою быструю речь, расставляющую точки над «i», чтобы произнести кому-то в сторону «сейчас, брат, пару секунд, договорю». — Короче, мы разрываем наши отношения. Точка. Ты больше не моя девушка, я больше не твой парень. Расходимся мирно, без эксцессов. Друзья?

Всё это было произнесено быстро, без запинок, с придыханием и дикой верой, что всё это реально, а не сон. Соня опешила от его тона и лёгкости, с которой он произнёс ненавистные теперь ей слова. Она ведь надеялась всего лишь его припугнуть, поставить ультиматум, нагрубить, опустить ниже плинтуса, вытереть ноги об его изничтоженное ею самолюбие, а дальше бесконечно наслаждаться эффектом. Но этот хренчик, как любила она его называть, всегда был крепким орешком, с которым справиться сложно и практически невозможно приручить, да что уж там, без «практически».

И ссоры… Они всё время ссорились, каждый божий день. Ссорятся, бурно мирятся, снова ссорятся, снова мирятся. И ей всегда казалось, что их обоих устраивает данный расклад, ведь жизнь без разлада, с одними лишь сюсюканьями, слюнями и постоянными признаниями в любви (да какая любовь? Она в это понятие и не верит вовсе) — это не для них, не для прогрессивных, вышедших на новый уровень сознания и поведения, вырвавшись из рамок укоренившихся устоев, людей. Но оказывается, ему это не нужно.

Соня считала, что расстаться для них — нечто за пределами фантазии, на деле — обыденная вещь. Он так просто согласился, что ей стало обидно поначалу, но с каждой секундой, с каждым новым сказанным им словом она всё больше осознавала, что ей не хочется расставаться с ним, не хочется терять того, в кого влюблена почти год, а для неё, страдающей непостоянством девушки, это срок немалый. И что страннее всего — заныло сердце, глухо отдавая удары. Что это? Неужели любовь? Это так выглядит? Неудивительно, что она отвергала это чувство и даже не заметила, когда оно её достигло. Сказать ему? Нет, конечно, не нужно.

Она зажмурилась, выслушивая последнее предложение о дружбе. Друзья… Ещё вчера она бы не поверила, скажи ей кто-нибудь о том, что будет так сложно выслушивать этот бред. Полный бред. В голове возникли строчки одного из её любимых исполнителей:

И что с того, что она поздно поняла о своих чувствах? Ведь поняла, осознала. И так сложно вымолвить хоть что-то вразумительное, когда горло сдавлено, а наружу рвётся лишь только крик.

— Так друзья? — переспросил не знавший о неожиданно нагрянувших в сердце девушки чувствах парень.

Соня сглотнула и, кивнув, произнесла:

— Угу, — совершенно безжизненным утробным голосом, в котором не осталось и доли былого ехидства.

— Хорошо. Я рад, что мы пришли к этому решению обоюдно. Наши отношения уже давно отношениями не назовёшь. Правда? Ты же взрослая девочка, мне пора снять с себя обязанность опёки над малышкой Соней.

— Угу, — на автомате подтвердила она.

— Вот и я так думаю. Лан, давай, подруга, у меня дела.

Он скинул, а по щекам Сони предательски пробежали одна за другой горячие крупинки, солёные и горькие, заставив её осмыслить его слова. Он предложил остаться друзьями. Сказал, что их отношения никакие вовсе не отношения, и уже давно. А сколько, интересно? Может c того момента, когда он сам её поцеловал? После этого он не то, чтобы начал проявлять чувства, скорее застеснялся их, как посчитала молодая неискушённая девушка, но Соня поняла, что чувства есть. Их характеры подстать. Интересы совпадают.

А сейчас он просто козёл рогатый, парнокопытное несчастное, хрыч эгоистичный! Его бы на мангал и поджарить его хитрую жопу, которой он думает! А потом голову ему отрубить, насадить её на кол и пусть смотрит, как Соня собственноручно ему каждую татуировочку на теле прижигать будет, неспешно и с энтузиазмом юного натуралиста-садиста, каждую надпись, выбитую на идеальных кубиках пресса, каждый рисунок, которыми испещрены накачанные мышцы, каждую живую клеточку его великолепного тела, чьим главным фанатом является сам Охренчик. Придурь несчастная!

У девушки зла не хватало, чтобы выплеснуть всё, что накипело.

Она снова прикрыла глаза, уже просушенные гневом, и попыталась прийти в норму. Не удалось. Единственное, что могло помочь успокоиться сейчас, это наведаться к брату. Она не ждёт от него широких объятий или слов утешений. Вернее, не позволит ему осуществить сии сумасшедшие деяния в её отношении, дабы не терять свой моральный облик перед общественностью, да и вообще в своих глазах. Она просто войдёт, присядет на его кровать и будет молча сидеть в присутствии Стасика, играющего в какую-нибудь очередную муть, а ей будет легче. И не дай бог ему прекратить это делать и обратить на неё внимание. Всё! Тогда момент будет упущен, и он спугнет её, как маленького оленёнка в чаще леса пугает неожиданный шорох. Телячьи нежности Соня презирает, от обнимашек её тошнит, даже сочувственное похлопывание по плечу скорее вызовет в ней бурю, несущую смерть и разруху на своём пути, нежели всхлипывания и исповедальную речь.

Воодушевившись скорым выздоровлением от болезни по имени «ля мур», она с грохотом ворвалась в святая святых — в комнату мальчишек, куда без особого допуска не пропускают. Это введение появилось относительно недавно — после того, как Максим дорвался до предмета идолопоклонства и коленопреклонства Стасика — его друга и соратника, товарища, напарника, хранителя его тайн, лучшего из лучших на планете Земля и за пределами нашей галактики — компьютера. Причём остаётся неизвестным, каким «попутным» ветром его занесло в эти дебри, учитывая тот факт, что он даже не знает, как комп включать.

Ветерок оказался попутным — это жизненная реалия. Ведь Максим изловчился открыть именно папку под кодовым названием «ЭТ НЕ МОЁ. ТОЧНО НЕ МОЁ. НЕЕЕЕЕЕЕ!», содержащую в себе около двадцати гигов отборного видео для взрослых. Почему отборного? А там так и было написано, что оно отборное, лучшее, качественное и вообще самое крутое. У Макса аж глаза на лоб полезли, когда он просматривал его файл за файлом, за этим занятием его и застал сынок, вернувшийся со школы, который не ожидал подобного от папы. Он вполне предполагал, что отец позволяет себе прибегать к просмотру подобных фильмов, он же взрослый, самодостаточный, сам решает, что и как ему делать или смотреть и делать, короче, яйца курицу не учат, но он никак не мог принять, что папуля роется в его компе, да ещё с таким усердием на лице, которое на деле оказалось ошарашенностью и постепенным осознанием того, что сынок-то вырос уже.

Стасик с ходу атаковал отца, застав его за нелицеприятным делом. Максим тоже не промах — в ответ застыдил сына, спросив, зачем ему такое количество порнушки, имея в виду не объём памяти, а количество фильмов, зашкаливающее в районе сорока, хотя судить с точностью он не брался.

— Я их не смотрю даже! — искренне возмутился Стас.

— Значит, собираешься смотреть? — сделал вывод Максим. — В твоём возрасте надо с девушками встречаться в реальности, а не в виртуальном мире!

— Я и не собираюсь их смотреть! — продолжал гнуть своё сын.

— Зачем тогда хранишь? — шёл в атаку отец.

— Я раздаю.

— Что? Что ты там раздаёшь? В промоутеры записался? Денег не хватает? Боже! Я понял… — схватился он за сердце и медленно продолжил. — Ты распространяешь записи с актами насилия и разврата… Докатились… Родной сын спекулирует половыми актами греховных отродий.

— Пап, твоя муза питается твоим мозгом, не так ли? Она окончательно его съела, у-у-у, термитка. Ничего я не спекулирую.

— Понятно. Конечно, сейчас это иначе называется. Ты, типа, менеджер по промоушингу или как там… Но сути не меняет. Какой позор!

Стас заметался по комнате, пытаясь привести в порядок своё огорошенное сознание. Куда же подевалась его флегматичность, ранее не оставлявшая хозяина ни на секунду?

— Папа! Я не спекулянт, не менеджер по промоушингу, я не занимаюсь подобными вещами! Мне даже представить такое страшно неприлично, а тут ты меня обвиняешь… — Собрал свои разбегающиеся, как муравьи на солнце, мысли Стасик.

— Сынок, ты же сам сказал, что людям отдаёшь. За бесплатно что ли?

— Ну да, в принципе, так оно и выходит…

— Благотворительностью занимаешься? — Максим медленно, якобы осознав суть бытия, произнёс: — благотворительное порно.

— Стоп. Ты всё не так понял. Я в интернете раздаю. Через торрент-трекер. Специально скачал, чтобы раздавать и рейтинг повышать. Поверь, я такими видео не интересуюсь! — наконец-то всплыла правда от юного хакера.

— Теперь я вообще ничего не понимаю. Как ты им отдаёшь? Как можно из одного ящичка, — Максим ткнул в плоский монитор, — переложить в другой, не выходя их комнаты? Вот как почта работает понятно…

— Так тут та же система, — перебил его сын.

— Погоди, значит приходит почтальон, забирает письмо и отправляет по адресу?

— Какой ещё почтальон? Я думал ты про e-mail. Блин, пап, ты же в современном мире живёшь, а такую банальщину не знаешь!

— Что значит банальщина? Вот ты мне объясни человеческим языком, зачем людям компьютеры? Зачем делают будущих роботов? Ты ведь осознаёшь, к чему катится мир? Скоро мы, люди, исчезнем как вид! А наши места займут эти думающие машинки! — Потряс согнутым указательным пальцем в сторону «собрата» Стасика отец.

— Э… Ты сошёл с ума, да? У тебя типа шарики… за ролики… Да? — умирающим голосом вопрошал сын, не надеясь на ответ.

Но отец его не слушал, а самозабвенно приступил к чтению лекции на тему полного выноса мозга у своего несчастного чада, которое бессильно примостилось на кровати и пыталось изо всех сил отключиться от внешних звуков, включающих зудящий, переполненный решимости, голос, предпринявший очередную попытку воспитания.

Именно в течение его двухчасового монолога, Стасу и пришла идея отгородиться от внешнего вмешательства в его личную жизнь, всяких неожиданных персонажей. Он составил список лиц, которым разрешён доступ в комнату, и ежедневно скидывал пароль на ящик в интернете. Так что, прежде чем идти к нему, нужно было проверить почту, узнать пароль, постучать, сказать его, и только тогда входить.

Соня подобное надругательство над нею в частности считала полным фетишем, впрочем, и финишем его сумасшествия, и не страдала тем, чтобы вломиться без пароля, открывая дверь с ноги, пиная её со всей дури так сильно, что не то, чтобы замок сам по себе открывался, но и сама дверь норовила соскочить с петель.

И сейчас она, верная своим решительным принципам, вломилась к брату, ворвавшись в комнату, которая была освещена лишь экраном монитора, не выключаемого не днём, ни ночью. Окна были зашторены плотным чёрным материалом, не пропускающим в комнату солнечных лучей. Идея подобных занавесок принадлежала Сене, который обнаружил в себе ещё одну страсть кроме любви к съёмке — печати фотографий, и соорудил в их общей комнате нечто вроде фотостудии.

Света от монитора вполне хватило, чтобы обнаружить, что её любимый братец, не в пример своему обычному посту у предмета обожания, всё ещё нежится в кровати, укрывшись с головой простыней. Соне подобное поведение показалось кощунственным, и она поспешила исправить положение, раздвинув шторы и выудив его, малахольного, из объятий Морфея сорвав с него простынку.

— Пипец! Картина маслом — «Не ждали»! Я от вас тащусь! — проорала Сонька, увидев представшую её очам картину.

Огласивший комнату вопль выудил бы из состояния беспробудного сна даже покойника, так что парочка, до вмешательства Сони мирно сопевшая и нежащаяся в объятиях друг друга, подскочила и стала нервно озираться по сторонам, с трудом продирая глаза сквозь разомлевшие веки, ещё не до конца осознав, что ночь отдала свои права утру, а утро уже успело раскланяться и передать контрольный пакет акций по управлению сутками дню. В конце концов, глаза обоих застуканных распахнулись, явив миру сокрытое в них удивление, ошарашенность неожиданным местоположением и соседством.

— Ты меня в постель затащил, сволочь! — вместо пожелания доброго утра возопила Леся, всё ещё одетая в свой императорский костюм, изрядно потрепавшийся и порванный местами, не подлежащий восстановлению.

Её причёска также истрепалась, волосы выбились из-под королевской диадемы, образовав на голове воронье гнездо, ажурные перчатки были безвозвратно утеряны, но макияж оставался безупречен, почти каким был перед балом, хотя подведи её к зеркалу, Леся не поскупилась бы на анти-комплименты для собственной многострадальной персоны. На скуле оставался отчётливый след чьих-то неаккуратных рук или кулачков.

— Я? Тебя? — в удивлении переспросил Егор, а именно его обнаружила вместо Стаса Соня, с трудом вспоминая, каким образом это чудо оказалось в его кровати и сейчас делит с ним ложе.

— Ты меня домогался! — кинула в него новым обвинением возмущённая и чувствующая себя принятой за девушку лёгкого поведения. Этот статус был ей в новинку, и совсем не понравился.

— Ты в своём уме? Да я пальцем щёлкну — вокруг меня табун таких как ты соберётся! — отбил её атаку не менее возмущённый Егор, со своей стороны считающий, что домогалась до него как раз Леся, и в постель затащила тоже она, вот уж бабье отродье.

Ещё большей уверенности в этом добавляло отсутствие на нём футболки и полное обнажение торса, хотя штаны и кроссы оставались на пране. Что вводило его в ступор, ведь снимать обувь в прихожей — что-то вроде ритуала, к которому его приучили в детстве, и которому он следовал даже в Лондоне, где вся общественность поголовно отказывалась снимать обувку дома.

— Это ты с ума сошёл, как только увидел меня! С того самого дня меня так и преследуют твои маслянистые похотливые глазки!

— У тебя мания величия, женщина! — искренне удивился обладатель благородных выразительных серых глаз.

— Ты ещё меня оскорблять будешь, извращенец!

С гневным криком она схватила подушку и начала методично огревать по лицу не ожидавшего подобного подвоха Егора, который изловчился отобрать у неё безобидную подушку, превратившуюся в её руках в безжалостное орудие убийства.

— Психи, — сказала Сонька и убежала на кухню за шоколадом, прокручивая в голове, что в её жизни всё намного лучше, чем у этих душевнобольных недоразвитых калек, хромающих на одну единственную на двоих извилину.