Держи меня крепче

46

«Кажется, эта балбесинка уснула на подоконнике» — понял Шер, не дождавшись её ответа, и, улыбнувшись своим мыслям, встал с кровати, так приятно пахнущей его малышкой, чтобы переложить на кровать.

Взяв спящую девушку на руки, Шер оглядел тёмную комнату, освещаемую лишь кое-как долетающим до девятого этажа отблеском горящих жёлтым светом уличных фонарей да небольшими световыми вспышками за окном, неимоверно следующими после столкновений двух тучек, и поблагодарив свою наследственность за отличное зрение, позволяющее ориентироваться даже в темноте, потащил ношу к расстеленной кровати, которую уже успел прогреть своим горячим телом. Он отлично понимал, отчего был разгорячён, но рациональный ум отсекал всякие «левые» мысли, заставляя нести свою малышку на вытянутых руках, как особо опасный объект. Но девушке такое положение вещей абсолютно не понравилось, поэтому она скатилась ближе к его телу и обхватила шею руками, сладко повиснув.

Он прикусил нижнюю губу и отчётливо пожалел, что решил щегольнуть перед ней оголённым торсом. Но стоически выдержал соблазн и уложил её на кровать. Уже и сам хотел улечься на соседнюю койку, как примерный мальчик, но он вдруг вспомнил, что эта роль явно не из его репертуара, так что Артёма посетила мысль отомстить девушке за то, что она недавно прижималась к нему. Он решил, что таким образом малышка надругалась над его физиологическими потребностями и теперь её ждёт страшная кара. Ну, как сказать «кара», скорее дружеский подкол.

Шер потёр руки в предвкушении и приступил к осуществлению своего коварного плана мести, в который входило раздеть малышку до нижнего белья (она девушка стеснительная — разденешь до конца, а она утром это узрит и коньки отбросит от стыда в лучших традициях жанра «а-ля невинная чика»), а потом упасть в её объятия (или её заключить в свои) и так продрыхнуть до утра. А вот с утречка заценить великолепный спектакль.

Всё исполнил в лучшем виде: раздел её, лёг рядом, поворочался, разгорячился ещё сильнее, проклял себя за это сто раз, вскочил, проклял себя вторую сотню раз, её проклял и перелёг на другую кровать, успокоив себя тем, что план и без совместных просыпаний довольно неплох. Тем более что он так и не смог сомкнуть глаз в эту ночь. Сначала он не терял надежды: даже овечек считал, но насчитав около четырёхсот семидесяти восьми, он сбился со счёта и расстроился. Потом попробовал считать капли дождя, бьющие в окно. Это оказалось сложнее, так что надежду он подрастерял, встал с кровати, побродил по комнате, оделся.

За окном забрезжил рассвет, по-сумеречному окрасив комнату сквозь завесу не прекращавшегося всю ночь дождя в играющие серые полутона, мазнул по лицу кутавшейся в одеяло с розовыми барашками, находящимися «in love» с не менее розовыми слонятами, малышки, озарив её милое ушибленное личико. Шерхан невольно залюбовался с грустной усмешкой на губах и, решив словить момент, достал из необъятного кармана широких джинс стильный коммуникатор и запечатлел представшую картину. Повертел телефон в руках, как бы примеряя рамку для фотографии, затем решил, что на фото плохо видно, какая же она всё-таки хорошенькая, и приблизив с помощью зума, щёлкнул ещё раз, взяв в кадр только её умиротворённое лицо. Вся синюшность лица девушки его мало волновала. Даже больше — сильнее умиляла и вызывала не жалость, но сочувствие.

Смирившись со своим бзиком, Артём уселся на подоконник и, прислонившись к прохладному стеклу, стал ждать пробуждения своей малышки, пообещав и себе, и ей, что оно будет фееричным.

— Какой я была? — поинтересовался мой рот совместно с голосовыми связками, в то время как все остальные части тела пребывали в шоке.

— Страстной, — он вновь проскользнул по мне пошлым взглядом. — Я бы сказал «страждущей моей любви»!

— Псих… — печально констатировала я, не веря ни единому его слову. Хоть бы врал правдоподобнее… У меня, в любом случае шок, но веры его словам нет. Я не контролирую себя в порывах страсти (признаю!), особенно к таким, как этот экземпляр, который вальяжно развалился на полу. Но какая между нами могла быть страсть, когда я сопела в обе дырочки и, благо, не храпела? Лунатичка я, что ли? Вот уж профанация.

Пока я, застыв, пыталась разобраться в своих тайных пристрастиях, Шер, до этого преданно глядевший безумным заинтересованным взглядом на мои щиколотки и то и дело принюхивающийся к атакующим комнату через дверную щель ароматным запахам, решился удовлетворить своё чрезмерное любопытство и задрал одеяло, в которое я усиленно куталась, до моих побитых колен со словами:

— Я так и не успел твои ноги нормально заценить! — и провёл по одной из икр тыльной стороной ладони.

Я шокировалась, но быстро отошла, взбунтовалась и заверещала, как сработавшая в глухую ночь от случайного шороха сигналка стоящего под окнами соседского драндулета:

— Прекрати меня лапать! Ты — бесстыжее существо! Манья-я-ак!

Шер довольно заулыбался, смешливые искорки в его глазах заплясали Джигу-Дрыгу.

Я не успела его пнуть, за дверью раздался быстрый топот несущихся в сторону моей комнаты ног и отчаянный вопль:

— Дочь! Держись, я уже иду! Не давайся маньяку! Вспомни уроки самообороны!

С этим криком папа ворвался в комнату, распахнув со всей дури дверь и потрясая во все стороны сковородой, на которой сиротливо возлежал блин, поджаренный, с одной стороны. За его широкой спиной с высунутым от предвкушения бурных событий языком маячил Сенька, маньяча видеокамерой.

Не знаю, каким образом мне удалось мобилизовать все свои силы, ибо Шер застыл истуканом, заслышав звуки приближения моих родственников — пользы от моего муженька было «ноль», но перед самим Пришествием моего папы, за секунду до его чудесного появления на пороге, я с силой запихнула (точнее запинула) Артёма под кровать Сони, а сама плюхнулась на пол, накрывшись своим неизменным одеялом, с которым не рассталась бы даже под угрозой смерти.

Иногда люди спят на полу. Это нормально. Даже полезно для спины, осанка появляется, да и классная профилактика сколиоза. Именно это я и собиралась им объяснить, когда бы они меня обнаружили под одеялом.

Мой папуля в своей типичной для дома одежде: сидящих на бёдрах аккуратных белых спортивных брюках, натянутой на торс в тон им белой футболке, мягких пушистых тапочках, в которых он утопал (единственная вещь его домашнего гардероба, которая выбивалась из рамок его элегантного образа) и в опрятно повязанном криво-косо сшитом фартуке с изображением Капитошки (эксклюзивная вещица, это я его сшила в восьмом классе); оборвав дикий крик, замолк и зафиксировался в весьма эпичной позе, что я углядела из-под опущенных век: в правой руке он держал сковороду, а левой рукой замахивался на невидимого обидчика дочери лопаткой для переворачивания блинчиков, на голове торчал возмущённый «ёжик», а в глазах плескалось безумие, постепенно переходящее в недоумение и даже расстройство, что снова обломали и маньяков не предоставили.

— Дочь, ты уже труп… или просто спишь? — полушёпотом поинтересовался он с надеждой в голосе (бог ты мой, на что он надеется, хотела бы я знать!)

— Похожа на трупешник, — авторитетно заявил «добрый» братишка. — Ментов вызываем?

Я заворочалась, изображая, что верен второй вариант. Папа умилился, расслабился и опустился подтыкать моё одеяло:

— Эх, солнышко, какая же ты неуклюжая… Неваляшка… С кровати навернулась…

Под Сониной кроватью раздалось невразумительное шуршание, будто мышь чихала, так что пришлось срочно «просыпаться» и орать:

— Доброе утро, папа!

Папа шокировался и на секунду оглох:

— У-утречка, д-доченька.

— О! Ты решил меня разбудить и позвать к завтраку? — деланно покосилась я на кулинарный инвентарь в его руках. Блина в сковороде уже не было. Папа проследил за моим взглядом и тоже заметил, что чего-то не хватает. Удивлённо проморгался, снова воззрился на сковородку. Я же, будучи более осведомлённой, прислушалась и оказалась права — из-под сестрёнкиной кровати доносилось подозрительное тихое, но старательное чавканье.

Загадочное исчезновение завтрака также приметил и Сенька, но в отличие от своего дяди, он оказался куда проницательнее и сообразительнее и, быстро сделав соответствующие выводы, незаметно для меня направил камеру в сторону жующего под кроватью бабуина.

Мне снова потребовалось отвлечь папу, пока он не раскрыл нас и не уличил во лжи. Я слишком много перетерпела этой ночью, и сейчас не сдамся.

— Папуль, мне надо переодеться! — решительно заявила я.

— Зачем? — он всё ещё не мог отойти от таинственной метаморфозы и оглядывался по сторонам в надежде найти пропажу на полу.

— Чтобы прийти завтракать.

— Для начала надо умыться.

— Для начала надо одеться.

— Ха! — наконец-то забыл он о герое Масленицы. — Раньше, значит, не гнушалась в пижаме по дому щеголять, а сейчас стесняешься?

— Скинь кавайное одеяло, сестра! Зрители жаждут порно! — возопил Сеня и отхватил лёгкий подзатыльник дяди.

— Не стесняюсь. И я не голая, — надула я губы и щёки.

Папа не удержался и, побросав кухонные прибамбасы, сдул мои щёки, ловко выставив оба указательных:

— Ути-пути, пупсик!

— Папа!

— Ладно-ладно, уже ухожу. Пойду, наберу тебе ванну с травами. И ещё крема найду, чтобы твои, — его указательный палец коснулся моего чувствительного носа, скатившись с него словно с горки, а я не удержалась и чихнула, — фингальчики расслабились и сошли. Вот видишь, правду говорю, — намекнул он на мои чихи. — Будь здорова!

Я прикинула, что переодеться в комнате всё равно не смогу, так что посильнее укуталась в одеялку, схватила полотенце и первую попавшуюся под руку из сваленной в кучу около моей кровати одежду и побежала за ним следом, шикнув Тёме напоследок, чтобы он сидел тихо и не высовывался. Я убедилась, что мелкий любитель видеосъёмки тоже покинул комнату, и хорошенько прикрыла дверь за собой. На моё реактивное бегство папа лишь покрутил лопаткой у виска, решив, что его дочурка, падая с кровати, крепко приложилась головой и теперь немного сумасшедшая. Но потом он подумал, что какой бы она не была, он всё равно будет её любить, и отправился исполнять обещание.

Наконец, когда ванна была наполнена, и как только папуля под гогот Сени прочёл лекцию об использовании щедро предоставленных им личных коробочек, бутылечков и баночек косметологического назначения, мне было разрешено войти. Глава семейства, избавившись от меня, навострил свои пушистые «лыжи» на кухню доготавливать завтрак и утащил с собой отчаянно вырывающегося племяшку.

Попав в ванную комнату, первым делом я имела честь лицезреть себя в зеркале и ужаснулась. Я знала, что всё плохо, но не подозревала, что настолько.

Под правым глазом семафорил всеми оттенками цвета «фазана» результат пламенного поцелуя области глаза с ручкой смесителя, а на лбу красовалось нечто тех же цветов, но немного больших размеров, ко всему этому стоило добавить аристократичную (то бишь мертвенную или вампирскую) бледность — и вот она — изумительная картина моего сногсшибательного я. Шер точно извращенец, раз позарился на это «чудо». Его последующая озабоченность моими кривыми и косолапыми ногами лишь подтверждала мои догадки. Было бы страшно, если он делал попытки любоваться моим личиком. Так что ноги, как альтернатива, вполне себе приличный вариант.

Последовав совету папы, я обмазалась разными кремами, напутав назначение каждого из них (а вот не надо писать не по-русски), и расслабившись, отмокала в ванной, скрестив пальцы, чтобы моего кавалера никто не обнаружил.

Всё же горячая ванна — это нереально крутая вещь. Я будто зарядилась энергией ещё на полстолетия вперёд. И вылезать не хотела вообще. Но я помнила о Шере, которому сидеть запертым в моей комнате вряд ли нравилось. Так же у него был встроен моторчик в попе, или это называется «чирь», в медицинской терминологии я не сильна, он вполне мог предпринять попытку покинуть квартиру самостоятельно, вообразив себя ниндзя.

Так что я собралась духом и вытащила разомлевшее тело из остывающей воды, волосы феном сушить не стала — люблю, когда они сохнут естественно (хотя папуля всё-таки молодец, что выделил ему местечко в нашем косметическом царстве), зато нашла на полке пудру и тоналку, при помощи которых смело замазала уродливые следы моей неуклюжести, или говоря языком папы «неваляшничества». Схваченная мной одежда оказалась тем самым Сониным подарком: хип-хопперские джинсы и розовая (или у меня паранойя, или он меня преследует, я имею в виду этот цвет) майка, которые я, постирав и высушив несколько дней назад, бросила около кровати в надежде когда-нибудь погладить, да так и забыла.

Вскоре, полностью готовая к труду и обороне, а переводя на язык собственной ситуации — ко лжи и скрытничеству, я отправилась в свою комнату и, зайдя внутрь, шёпотом прошипела:

— Эй, ты как? — ответа не последовало. Я повторила попытку: — Артём, ты здесь? Ты уснул что ли? — я заглянула под кровать, но оттуда на меня взирала темнота и пустота, обожающие проводить время вместе и частенько зовущие с собой и молодёжь.

С перемежающимися тихими, но истерическими воплями: «О боже, куда ты подевался?» «Да хоть бы ты провалился!» — я перерыла все укромные уголки комнаты и направилась на всех парах дальше исследовать квартиру на наличие своего гамадрила.

Мои страхи подтвердились — он пропал, а если его обнаружили родственники? О нет! Я была не готова к тому, чтобы как в известной песенке мой «старик» оторвал ему «башку»[11], а после и мне.

Да… Мой папа способен оторвать башку, только если его назвать стариком. А вот что он сделает с Шериком за то, что тот продрых (хотя и не факт, что только дрых) всю ночь в спальне дочки, я даже не знаю. Ну, может словом дурным обзовёт и за дверь выставит. Он же у меня пацифист.

Но опасаться стоило. Мало ли, вдруг он срочно решит переквалифицироваться в профессионально ассасина?

Это всё глупые фантазии, но я всё равно покрылась гусиной кожей.

Я обшарила зал и коридор, остановившись около кухни, откуда доносилось весёлое шкварчание и добродушный трёп, наверное, папа Сеньке рассказывает про свой первый архитекторский проект, с которым возится уже несколько недель и всё никак не может нарадоваться, что наконец, может заниматься конкретно своей любимой архитектурой, а не дизайнами, которые «любой дурак в компьютере сам может наваять».

Решив убедиться, что моего горе-мужа нигде нет, ожидая худшего, я влетела на кухню и так и застыла стоя на одной ноге и с раскрытым ртом — моя челюсть упала и потерялась. Увиденное зрелище меня настолько сильно впечатлило, что я чуть не распласталась на полу коровьей лепёшкой.

Благодаря своему неожиданному появлению я имела возможность заценить супер-финт — крепкая рука повара тряхнула сковородку, блин с неё взметнулся вверх где-то на метр, совершил первый и последний в жизни пируэт (Волочкова отдыхает, а Цискаридзе нервно курит в сторонке ментоловыми «супер слим») и ровнёхонько плюхнулся на место. Крепкой рукой оказалась татуированная рука моего ночного гостя, который вальяжно опёрся бедром о плиту и меня не видел, чувствуя себя суперзвездой на Красной дорожке, так как уже нашёл своего зрителя в лице малолетнего шкета с необычайным блеском в глазах снимавшего того на камеру. Создавалось ощущение, что облачённый в папин фартук Артём пытается строить из себя старшего брата.

Я хотела умилиться и растечься липкой лужей на паркете, но вовремя спохватилась и вспомнила об оторванных головах и громким шёпотом привлекла всеобщее внимание мужских особей:

— Артём! — парень вздрогнул от неожиданности и чуть не разлил тесто для блинчиков на плиту. — Я же тебя просила не вылезать! A ты… ты вылез! И, мало того, ты х-хозяйничаешь!

— Я готовлю… — отозвался новоявленный кулинарный гений, не воодушевившись моим примером и не переходя на шёпот.

Я шикнула на него, а одновременно со мной:

— …завтрак любви! — радостно перебил Артёма Сеня.

Мы с муженьком прожгли приколиста убийственным взглядом, одним на двоих, так как оба наших идентичных взора составили прекрасный тандем. Но братишка ничуть не смутился, лишь залихватски подмигнул и улыбнулся, тряхнув своей рыжей головой. Нет, ну как можно на него сердиться?

Кажется, это мы с Шером тоже поняли одновременно, потому что моя половинка передумала сердиться синхронно со мной.

— Я готовлю себе пожрать, — безапелляционно заявил он, завидев с каким голодным взглядом я поглядываю на еду. У меня и желудок заурчал, требуя пищи.

Стоп. Какая еда? Где все люди, проживающие в этой квартире?!

Я выбежала из кухни и совершила марш-бросок по всем комнатам, в результате которого выяснила, что папы, Егора и Сони дома не было, дядя Максим храпел попой к верху (кажется, чтобы успокоить нервы после вчерашнего ночного происшествия, он перевозбудился и теперь проспит до ночи), а Стас сидел за компом и маньячно пялился на экран, не слыша звуков из вне.

— Где все? И почему он всё-таки здесь? — я вернулась в царство Еды и плюхнулась к Сеньке, подвинув того к окну. Тот заявил, что здесь идеальное место для видеосъёмки, свет чудесно заливает помещение, и я сама должна сеть там, куда хочу его усадить. Я решила не спорить зная, что если этому сорванцу и взбредёт что в голову, то это надолго. Кажется, из этих же соображений родители не могли лишить младшего ребёнка камеры. Но возможно, всё намного глубже, ведь у него на каждого из нас имеется обличительный компромат.

— Спроси у своего… мужа, — ехидно посоветовал мелкий, после того, как репрессии по поводу его переселения к окну были пресечены.

— Хорошо, — буркнула я и повторила свой вопрос Тёме.

— Я же сказал, почему я здесь, — устало отозвался он тоном измождённого учителя. — Мне охота есть!

— Это я уже поняла. Меня интересуют детали! Например, куда все подевались, что ты осмелился вылезти?

— Все расползлись по норам, как тараканы во время включения света на кухне, — я поморщилась от сравнения и мысленно добавила, что жаль, тараканы в его башне никогда не разбегутся, так как проведение туда электричества запланировано после конца света.

— Меня интересует конкретика.

— А меня голые бабы и буфера! Но я же не требую от тебя раздеться! — вспылил повар, разглядывая меня с укором.

— Озабоченный доморощенный маньяк! И хам!

— Ха-ха-ха! Я смеюсь тебе в лицо! — возопил Артём, переворачивая блинчик.

Мой умный братишка философски заметил:

— Ты смеёшься в «лицо» блину.

— Так, Сенокос, хавалку захлопни, а то не получишь свою порцию, — отрезал Шерхан, которому факт того, что кто-то осмеливается над ним шутить, не нравился.

— А почему у него есть порция, а у меня нет? — почти обиделась я.

— У него её уже почти нет. Но была, потому что он будущий мужик. А нам, мужикам, необходимо есть, чтобы получать энергию, иначе ни в одном батле не продержаться, — изрёк муженёк и даже указательный палец зачем-то вверх задрал, наверное, подумал, что так будет показательнее.

— Мне тоже нужна энергия, — капризно возразила я. — Я растущий организм.

— Ты толстеющий организм, — отрезал Шер. — Девушкам вообще нельзя есть, иначе они разбухают, как бочки. Как я потом людям на глаза с тобой покажусь?

— Я не толстая! И, вообще, не буду я есть твою стряпню. Ты, наверняка, даже готовить не умеешь по-человечески! И в мою порцию можешь даже подсыпать чего-нибудь…

— Ага, сестра, — вновь подал голос Сенька, — я видел, он уже сыпанул чего-то.

— Я ничего не сыпал! Клевета! — отозвался Артёмка, потрясая лопаткой.

— Какие-нибудь анаболики, наверное, добавил, — с видом знатока кивнула я.

— Ты сама анаболик, причём на всю голову! Я сахар добавлял, — он предоставил нашему судейскому коллективу пустой стакан. И на самом деле — на стенках остались приклеенные крупицы кристалликов сахара, видимо, перед тем как набрать песка, он забыл высушить стакан. Такие мелочи даже я знаю.

— Заметно… — мрачно констатировала я.

— Звучит неубедительно, — огрызнулся он и пустился в объяснения. — Вот видишь, — его палец указал на образующуюся полоску между верхней чистой частью полости стакана и нижней — с крупинками, — эта линия свидетельствует о том, что я набрал ровно полстакана сахара…

— Целых полстакана?! — удивилась я.

— Ага, а потом подумал и ещё сахара бухнул, уже на глаз.

— И как их есть?

— Я люблю сладкие блины.

— А попа не слипнется?

— Я себе готовлю! И, вообще, к моей секси-попке ещё ни у кого претензий не было.

— О! — уцепился Сеня, с мечтой о новых эксклюзивных кадрах. — Покажи свою натренированную попу!

— Мелкий, ты извращенец, — хором сказали мы с Шером, прекращая на время свои баталии, и покачали головами, переглянувшись.

— Сами вы… — махнул малыш на нас рукой. — Ничего от вас не дождёшься…

Путём совместных препирательств, приправленных адресованными друг другу ироничных измывательств, Шер доготовил целую двадцатисантиметровую стопку вкусных, прожаренных блинчиков, которые мы уже почти умяли совместными усилиями за считанные секунды (никто и не вспомнил, что их пересластили), открыв сразу две банки сгущёнки, когда на кухню выбрался зомбированный Стасик. Он оглядел притихшую компашку, вытащил из-под наших носов тарелку с тремя последними блинчиками и ушёл в свою обитель, ничего не говоря.

Мы лишь с сожалением проводили тарелку взглядом.

Поев и раздобрев, Артём рассказал, что моему папе позвонил заказчик и тот сломя голову, побросав на кухне всё как есть, поскакал на работу. На мой логичный вопрос, откуда он узнал это, ведь он должен был прятаться под кроватью, Шер ответил, что папа чересчур эмоционально верещал на всю квартиру, так что слышно было везде. Сенька от себя добавил, что папа, ну, очень сильно спешил и поэтому улетел в своих пушистых тапках, опомнился в районе первого этажа, когда словил осуждающий взгляд Серы, невесть как узнавшей, что Род сейчас будет пробегать у её дверей и поджидая его, чтобы сказать очередную отборную гадость, так сказать, отомстить за вчерашнее; и примчался обратно, переодевать обувку, а за это время успел посвятить Сеню в текущее состояние дел.

Про остальных членов семьи я и так знала ровно столько, сколько и мои собеседники, так что более расширенной версии информации не последовало. И я со спокойной совестью заявила муженьку:

— Тебе пора домой.

— Ты меня выгоняешь? — удивился он. — Провела со мной ночь, съела приготовленный мною завтрак, а ты так жестоко хочешь со мной обойтись? — я молча делала вид, что заинтересовалась расцветкой обоев. — Знаешь, молчи. Я всё равно хотел уходить.

Он поднял свои телеса и двинул в коридор.

— Эй, ты посуду не помыл, — крикнула я ему вдогонку и получила полотенцем по лбу, которое весьма удачно (для себя, конечно, не для меня) метнул в меня Шер прямо с порога.

— Вот борзота. И приготовь им, и покорми, и посуду помой… — начал причитать он тоном бабульки с профессиональным стажем ворчания целый век

— Но это ведь ты её замарал, — пискнула я, а Сеня кивнул, соглашаясь. Ему посуду мыть тоже не хотелось, и он был рад свалить это дело на другого.

— О-хре-неть, — по слогам вымолвил Шер. — Малышка, тебе ещё и утром по башке приехало? Ты ваще офигела. Сама мой!

Я хихикнула, вспомнив известный анекдот об одинокой женщине, которая пригласила на ужин мужчину и после удачного его завершения заявила ему: «Ну, теперь ты мой!» Мужчина на это ответил ей: «Сама мой!», ужаснувшись перспективе выступить посудомойкой, неверно истолковав желания хозяйки, и убежал.

Я на Шера с безумными воплями не набрасывалась, если не считать ночных событий, но это лишь по его словам, которым веры мало, так что это не считается.

Артём оскорбился моему детскому поведению и утопал в коридор. Я поспешила следом, так как у меня были дела в городе. Нужно было забрать телефон.

— Эй, малышка, а ты куда? — Тёма обратил внимание на то, что я тоже обувалась. — Решила меня проводить до машины и подарить сладкий поцелуйчик своему мужу?

— Ага, решила проводить, — саркастично ответила я, не отдавая должного внимания «поцелуйчику». — Чтобы убедиться, что ты уедешь. А не как вчера…

«Вломился ко мне в квартиру», — не успела закончить я, потому что Шер меня перебил:

— Не воображай лишнего, мась.

Я воображать не стала, лишь показала язык его затылку с выбритой эмблемой FJB и надела дождевик.

Сеня тоже кинулся одеваться:

— Я с вами!

— Сиди дома. Сегодня погода не для гулянок. Простудишься ещё, — прочла я ему нравоучения тоном мамочки.

— Я не хотел этого, — обречённо вздохнул мелкий, — но вы меня сами вынуждаете…

— Ты о чём, мелочь? — обернулся на него Артём.

— Я об этом, — братишка ловко покрутил перед изумлёнными нами своей камерой, намекая на имеющиеся видео с провокационными кадрами. Шерхан совершил в его сторону телодвижение в надежде отобрать аппарат, которым сам же откупился ранее, но Сенька спокойным голосом осадил его: — Ты думаешь, самое важное я храню здесь?

Парень согласился, кивнул. Потом посмотрел на меня и проглотил то, что хотел сказать, воззрившись на меня с неподдельным интересом.

— Что не так? — испугалась я.

— Ты, — в меня упёрся его палец. — Ты в… дождевике? — его бровь взметнулась вверх в удивлении.

— Да, — серьёзно ответила я, не понимая, к чему он ведёт. Нормальный дождевик, качественный. И цвет приятный жёлтый, как миньон из мультфильма.

— В дождевике? Малышка, ты где его отхватила?

— А что такого? Это же удобно. И не промокну.

Шер лишь сам себе улыбнулся, покрутил пальцем у виска, присвистнув, и вышел на лестничную площадку. Я следом за ним. А за мной — мелкий.

Такой процессией мы выкатились на первый этаж, воспользовавшись лифтом.

— И куда ты? — обернулся ко мне на выходе из подъезда Артём, накидывая на голову пиджак.

— Куда надо.

Отвечать не хотелось. Вот какое ему дело? Сначала изгаляется над моим дождевиком, а потом строит из себя заботливого человечка.

— Ладно, можешь не говорить. Я тебя подвезу, — упрямо огорошил муженёк.

— Спасибо, я воздержусь! — решила я проявить характер. Нет, определённо что-то странное со мной происходит. Я такой дерзкой стала, что самой не по себе.

— Ничего мы не воздержимся, — перебил меня Сеня.

— Эй, братишка, что ещё за «мы», ты же по своим делам собирался?

Сеня задрал нос к потолку:

— Мои дела напрямую связаны с твоими.

— И что это значит? — усмехнулась я, подивившись бредовому состоянию братика.

— Это значит, что я еду с тобой.

— Вот только я никуда не еду, — развела я руками, изображая сожаление.

— Достали! — коротко высказался Артём и закинув меня к себе на плечо, потащил в машину. Я даже начать сопротивляться не успела, как сидела пристёгнутая на пассажирском сидении рядом с водителем, а Шер уже заводил машину.

— Это называется похищение, — возмутилась я.

— Ага, киднеппинг, — вякнул с заднего сидения Сеня, отряхиваясь и разбрызгивая вокруг себя капли дождя.