Держи меня крепче

51

— Люблю тебя вечно… — произнёс Олли, буравя меня глазами.

Прозвучало проникновенно и даже кружаще голову, а может дело в адреналине, бушующем в моих венах горячим пульсирующим потоком, который я заработала исполнением позитивной песенки. Причин я не ведала, но его слова меня тронули.

Хотя… если бы на его месте стоял другой человечек и сказал те же самые слова, с той же самой интонацией, но свойственными лишь ему нотками собственного превосходства, смешанного с сарказмом, своеволием, упрямством; моя голова, полная опилок и прочей чепухи, в момент бы устремилась в небо, прорываясь сквозь все слои атмосферы, и полетела бы далее в космос бороздить просторы межзвёздного пространства, пребывая в состоянии невесомости. Я себя за эти мысли корила, но в то же время не могла ничего с собой поделать.

Тупые чувства всё сильнее протягивали свои осьминожья щупальца с противными присосками к моему бедному сердечку с сидящим внутри него, словно в золотой клетке, покрытой алой простыней, крохотным колибри.

Слова Олли мне были приятны, хотя он и нарушил правила. К тому же я знала, что именно они значат, так что даже угрызений совести, по поводу того, что я могу разбить ему сердце своей нелюбовью, я не чувствовала. Потому что у него уже есть ван лав всей жизни, единственная, неповторимая, лучшая. А какая ещё? Он ей пишет стихи, искренне переживает из-за неудачных свиданий. Купил ей красивую цепочку, которую я совсем недавно ошибочно приняла как подарок мне, глупышка, я ведь тогда считала, что мы с ним могли бы быть неплохой парой. Смешно. Мои симпатии так быстро сменились, что это даже несколько криминально и не очень-то красиво, то есть некрасиво вообще. Но я отчётливо понимаю, что мы с Олли друзья. А он понял это куда намного раньше меня. Всё же он ко всем своим прочим положительным характеристикам ещё и проницательный.

— Дурачок ты, — рассмеялась я.

— Я? — вскинул брови Оливер, напуская на себя серьёзный, даже воинственный вид, но при этом краешки его пухлых губ предательски ползли вверх. — Ни фига.

Он отключил микрофон и убрал, я последовала его примеру.

Весь вид Оливера говорил сам за себя. Я всегда отвечаю за свои слова, так что не бзди, детка. Хотя это скорее из репертуара моего муженька. И снова я о нём думаю. Вечно в мои мысли проползает, руша и круша всё на своём пути. У меня так никаких защитных сфер не останется.

Я встряхнула голову, пытаясь выбросить из головы персону нон грата.

— Так нечестно! — попыталась я воззвать к совести Олли, которая у такого человека, как Олли, просто обязана была наличествовать, а также цвести и благоухать весенней свежестью.

— Всё честно!

— Не-а. Мы о чём договаривались?

— И о чём же, ДСС? — ехидничал Оливер и улыбался. Ему было крайне весело. Впрочем, мне тоже.

— О том, что если ты каким-нибудь сверхъестественным чудесным волшебным способом всё же уломаешь меня спеть, то тогда тебе в качестве компенсации придётся признаваться в любви. Прилюдно. Но имелось ведь в виду, что признаваться ты будешь любимой девушке.

— Кем имелось? — откровенно угорал надо мной парень. — Я вот, например, мечтал выразить свою любовь к другу!

Точно, редиска, подловил. Надо было уточнять в правилах прежде, чем соглашаться. Но если посудить здраво, то само пари придумал Олли: как часть о том, что я должна спеть, так и часть о том, что Олли в случае моего дебюта признается в любви любимому человеку. Конечно, это же так просто — любимым человеком может быть любой друг. Мне его признания были не нужны, я и так чувствовала свою родную душу, которую по-братски любила, но раз договорились, изволь исполнять свою часть. А он схитрил.

— И у тебя получилось! Но всё равно ты сжульничал. Ты жулик!

— О, Оливер, ты жуликоватый тип, — поднял большой палец вверх в одобряющем жесте Сенька, который познакомился с рэп-идолом миллионов около часа назад, но никакой неловкости перед ним не испытывал и дара речи в его присутствии не терял, зато бойко ловил эксклюзивные кадры. Самого Оливера камера не смущала, также он был на сто процентов уверен, что дальше домашнего видео отснятый материал мелкого проныры не пойдёт и в массы не просочится, об этом был уговор.

— А то ж, — выпятил Олли грудь колесом, будто я ему должна ему туда медальку водрузить или осчастливить её орденом, повесив «Анну» на шею. — Друзей надо любить. Надо дарить свою любовь тем, кто тебе не безразличен, кому ты не безразличен… Так что, Ленка, я тебя люблю, мой драгоценный друг!

Оливер распоясался и заключил меня, упорно старающуюся состроить строгий вид, в медвежьи объятия и чуть не раздавил, это я преувеличиваю и приукрашиваю, даже нагло вру и не краснею, как варёный рак или измазанная свёклой в качестве румян красна девица из села Кукушкино, что стоит на речке Перетечка. На самом деле его объятия можно было назвать нежными, а второй за сегодня поцелуй, но уже в макушку, ласковым, как обычно родители целуют своё чадо, оставляя его на весь день в адском местечке под названием детсад. Влажные, мягкие губы и мои слабые волосёнки, которые почти не прикрывают чувствительную кожу головы, — это опасная, то есть взрывоопасная смесь. Возможно, я могла бы посчитать этот дружеский поцелуй интимным, даже несколько дразнящим, не страстным, но волнующим. Задержи он губы на моей макушке дольше, или не отпускай он меня из объятий ещё целую вечность.

Не знаю почему, но эти мысли грозной стремительной стайкой пролетали в моей дурной голове, сменяясь, догоняя и поддавая друг дружке под зад. Хотя умом я отлично понимала, что наши отношения никогда не переступят рамок дружбы. Меня это устраивало. Его тоже, иначе зачем ему проводить время со мной, когда у него есть любимая девушка.

Наши объятия продолжались от силы секунды три, а затем нас прервал супер-модный диджейский звонок телефона, принадлежащий не мне и настойчиво требующий нажать на зелёную кнопочку. Казалось, моего друга это немного раздражало, хотя виду он старался не показать; он разомкнул руки, вновь выпуская меня на свободу, и отошёл на шаг назад. Вынув из глубоко кармана трубку, он скептически посмотрел на табло телефона, где, как я краем глаза успела заметить, пока он не отвернул от меня дисплей, светилась преинтереснейшая картинка с изображением тигрёнка — очень милого и забавного. Оливер с секунду поразмышлял над тем брать трубку или нет, решил не скидывать, и осчастливил звонящего своим ответом.

— Я тоже люблю тебя, Олли, — искренне сказала я своему другу, как раз в тот момент, когда он нажал на «принять вызов», но ещё не успел поднести трубку к уху.

Оливер немного опешил, потом пришёл в себя и очаровательно мне улыбнулся. А я даже не знаю, почему решила сказать это именно в этот момент. Просто душевный каприз. Или порыв. Или не знаю что. Но я должна была ему ответить, что он мне тоже дорог, как друг, конечно, но ведь слова любви как раз и подчёркивают искренность. Я как бы сказала: «Я дорожу тобой, друг!» — но более искренне. И в его взгляде читалось, что он меня отлично понимает.

— Алло, — произнёс в трубку он.

— Ого, — одновременно с ним прошептал Сенька, подбежав со своей неизменной камерой на экстремальное расстояние к нам, — признания… — его глаза заворожённо наблюдали за двумя фигурками на маленьком экранчике своей «подружки», которая являлась откупной во имя молчания о наших с Шером официальных отношениях.

— Сень, ты почему за нами следишь? — я рискнула спросить братишку, не особо надеясь на ответ.

Из чистейшего любопытства, а может из-за шибко развитого шестого чувства в моей вечно пребывающей в поисках экстремальных приключений и сопутствующих им ощущений пятой точке, я надеялась подслушать разговор Оливера с тигрёнком, но тот быстренько отошёл подальше от нас, так что я переключилась на Сеньку.

— Потому что это интересно.

— Интересно? — не поняла прикола.

Что между нами интересного? Мы же вместе представляем довольно посредственную пару друзей. Я самая обычная, он-то нет, у него куча талантов, и он красив, как модель. Вот за Олликом папарацци ходить не есть смысл. Но за мной?

— Обещает быть интересным, — поправился Сеня.

— Это смешно.

Братишка покивал:

— Ещё как!

— Да у тебя совести нет, — возмутилась я, прикидывая чем бы его стукнуть, чтобы без последствий. Вот же жуть какая, я теперь ещё и рукоприкладством страдаю. Мысленным, правда, но от этого не легче. Я устыдилась, а братец из-за чего-то возликовал, видимо, радуясь оттенкам всех цветов радуги, сменяющим моё перекошенное лицо.

— Нет и не надо. Я обменял такую редкость на диктофон ещё в первом классе, — поделился он со мной откровениями. А я этого не знала. Он уже с первого класса следит за нами что ли? Ой, что-то я слишком доверчиво ко всему сказанному отношусь, как можно обменять нематериальное на материальное?

— Диктофон? — всё же переспросила я.

— Ну да, вещичка такая. На магнитную плёнку запись вести можно, после того как на кнопочку нажмёшь, — ехидничал братишка, растягивая слова и разговаривая со мной как с блондинкой из анекдота. — Хотя сейчас каких только нет.

— Ты как дедок из советских времён, покупающий «Сервелат московский», периодически бубня себе под нос: «Вот в наше время…», — я даже голос под дедка настроила соответствующий.

Я тоже умею ехидничать, оказывается. Но братик не оценил.

— Сестра, это не твой монолог, так что окстись и заткнись, — посоветовал мне добрый братик.

— Ого, да у тебя задатки джентльмена, — решила я продолжить в том же духе.

К нам подошёл Оливер, автоматически прекращая своим появлением наши распри. На его лице было чётко прописано извинение вкупе с «набежавшей тучкой». Я даже без слов поняла, что он собирается уйти. Видимо, звонок оказался важным.

— Леночка, зай, прости меня, но…

— Тебе надо уйти? — блеснула я интуицией, помноженной на прозорливость. Откуда они во мне? Может меня Олька заразил?

Он кивнул и слабо улыбнулся:

— Возникли срочные дела…

— Я понимаю, Оливер. Ничего страшного.

— Тебя подвезти до дома или ты ещё останешься?

— Нет, спасибо, — на самом деле мне не хотелось его утруждать, но я собиралась домой. Тем более, что Сенька с Роллом сами себе увеселения находят. И без меня.

— Уверена? — переспросил он, полагая, что мой ответ за сотую долю миллисекунды изменится.

— Правда.

— Ну, тогда, пока?

Он коснулся моей руки своей, поднёс её к своим губам и галантно поцеловал. Фу-ух, уже третий поцелуй с его стороны за сегодня. Это немного напрягает. Не потому что мне противно, когда мои конечности лобызают с напором подростка, впервые дорвавшегося до женского тела, нет, прикосновения Оливера приятны, нежны, волнующи, но для меня поцелуй представляет нечто большее. Это единение между возлюбленными. А не слюнообмен на каждом шагу. Я знаю, да и многие мои знакомые этим страдают (то есть наслаждаются), что девчонки обычно целуют друг друга в щёчку или в губы на прощание или в качестве приветствия, и это нормально, это в пределах нормы, но в моей жизни такого нет. Лесю я чмокала в щёку, кажется, всего один раз в жизни — на её последнем дне рождения. С папой, дядей, Егоркой или, упаси Боже, с остальными членами нашей семейки я тоже любовью таким образом не обмениваюсь, хотя папочка иногда проявляет чуткость в редких случаях, но у него нежная душа, а это требует особого внимания, на этом все мои телесные контакты и заканчиваются.

Оливер, казалось, схож с моим папой, потому что его душа такая же светлая и, можно сказать, тепличная. Он очень ласков и не может сдерживать это в себе. Он похож на плюшевого мишку, требующего обнимашек. А мне разве жалко для своего драгоценного ДСЧ? Нет, конечно, пусть подходит, я ему ещё с собой дам!

В число телесных контактов входит ещё и мой ненаглядный муженёк — Шер. Вот уж кто может заставить кровь в моих жилах загадочным образом теплеть, будто и нет никаких постулатов физики, одна лишь сплошная фрейдовская психология. Это меня бесит и одновременно заставляет задыхаться от смятения. Кто же так поступает с человеком? Может он и не специально, но лучше Шерику прекратить свои нападки на мою психику. Хотя бы сегодня в машине — что это было? Я чуть не отошла в мир иной от инфаркта миокарда, а мои глаза чуть не лопнули от базедовой болезни. Был бы премиленький трупик из меня. А всё он, Шеридан Грозный Гадёныш, виноват.

Олли ушёл, в проходе послав мне воздушный поцелуй, я помахала ему вслед, а он лишь надвинул капюшон глубже на лицо и крикнув: «Адиос, зай!» — благополучно исчез. Я собиралась последовать его примеру, но для начала надо было избавиться от груза в виде брата и его дружка, или взять его с собой.

— Сень, Ролл, какие планы?

Ролл печально понурил плечи:

— Да никаких…

— Ещё каких-каких! — перебил его Сеня, не заморачиваясь неверно построенным предложением. — А ты зачем спрашиваешь? — он вновь поймал мой лик в объектив. Я так скоро начну чувствовать себя звездой, ребёнок.

— Хочу пойти домой, так как я: а) устала, б) устала, в) устала.

— Мы поняли, ты «устала» в кубе! — понимающе кивнул мне Сеня.

— Не суть, братик, главное, я хочу уйти.

— А к-как же мы? — они совместно посмотрели на меня жалобно-жалобно.

— Вы и без меня можете поиграть, а я действительно подустала. Я, между прочим, сегодня человеку жизнь спасла, — мой указательный палец назидательно взмыл вверх.

Я и правда помогла сегодня брутального вида мужчинке, отбив его у активной бабули.

— Ах, точно… А я ведь видел это. Как ты спасала огромного Орка в камуфляже. Стас бы тебе все пароли в «ВОВ» е отдал только за то, чтобы посмотреть на это, — братик таинственно сощурив глазки задумался.

Я зевнула, в желудке Ролла заурчало, в моём желудке заурчало в ответ, будто наши с ним пищепоглощательные урны настроены на одни и те же частоты съестных радиоволн. Я даже забыла, что мой братишка стал чересчур нахально себя вести и выдвинула предложение подняться на верхний этаж и там поесть, а потом… То, что будет потом, я решила пока не озвучивать: поесть нормально не дадут — будут уламывать на свои «грязные» делишки. Мальчишки приняли предложение на «ура».

Мы двинули в сторону второго этажа, когда в дверях я, как самая неуклюжая в компании, столкнулась с девушкой, чуть не снеся её с ног и не трансформировав несчастные снесённые останки в не менее несчастные останки в виде желтка на сковородке. От голода мои мысли приобрели исключительно пищевой характер.

— Ой, простите, девушка, — кинулась я отклеивать от пола хрупкого вида девушку, облачённую в стильный по турецкой моде балдахин и повязавшую на голову платок. Чёрные очи восточного разреза глаз внимательно оглядывали меня, будто вспоминая. Мне лицо девушки тоже казалось знакомым.

— Ничего страшного, а вы ведь девушка Артёма, да? — задала она провокационный вопрос.

Это же тайна. Но почему-то все о ней знают. То ли Олли трепло, то ли Funk Jazzy Band, ах, я вспомнила девушку, которую видела на тренировке мальчишек в школе. И как я сразу не узнала её, ведь она выделяется на фоне толпы. Очень колоритно.

— Да, она самая. А я вас помню. Вы тоже чья-то девушка из этого их танцевального вихря?

Они кивнула, отводя взгляд. И мило прощебетала:

— Да, я девушка Малика.

— Правда? А вы так хорошо смотритесь вместе! — не поскупилась я на правдивый комплимент.

— И вы с Артёмом смотритесь просто замечательно.

— Думаешь? — спросила я, желая услышать положительный ответ, и даже не заметила, как перешла на «ты», но девушку это не смутило.

Она спешно кивнула, я начала улыбаться, как идиотка.

— Меня, кстати, Эльмира зовут, — представилась она.

— Меня Лена.

Меня подёргали за штанину со словами:

— Ну, скоро ещё? — это был Сеня, который другой рукой тыкал на придерживающего впалый, как у индийского йога, живот Ролла.

Я сжалилась над беднягой, хотя мне очень сильно, как вообще ничего и никогда, даже сильнее чем подарок на Новый год, хотелось продолжить общение с Эльмирой. Мне до жути хотелось знать, что она думает о нас с Шером, что о нас думают ребята.

В моей голове щёлкнуло, сигнализируя о том, что была рождена идейка:

— Мы, с братишками хотели подняться выше, чтобы поесть. Присоединишься?

— С удовольствием, — растянула она губы в улыбке, обнажая белоснежные зубы.

— Кстати, как ты здесь оказалась? — детей рядом с ней я не наблюдала, а ходить сюда одной считала глупым.

— У меня свидание с Маликом здесь через час.

— А почему ты так рано приехала?

— Просто меня так подвезли, — она взмахнула чёрными некрашеными ресницами, отводя взгляд. — Я и подумала — ничего страшного, подожду, — она пожала острыми плечиками и вернулась к созерцанию моего лица.

Её поведение мне не казалось подозрительным, да и что я понимаю в скромных людях. Я и сама та ещё скромняга, но я же не могу следить за собой со стороны, чтобы знать, что означает то или иное движение. Мы пошли занимать столик на втором этаже.

На лестнице меня догнал неожиданный для этих мест звук саксофона, доносящийся из моего кармана. Определив, что это мой новый телефон, я извлекла его из глубины джинс и уставилась на табло. Звонил неизвестный номер, который я всё равно идентифицировала, так как знала наизусть и могла даже ночью с закрытыми глазами овучить, как таблицу умножения, если бы у кого-нибудь хватило ума его спрашивать.

Пропустив вперёд Эльмиру и мальчишек, я ответила:

— Привет, Лесь! Как дела?

— У меня всё… отстойно! Но ты, подруга, просто охренела! Ты в курсе?

То, что я теперь Охренчик, я в курсе, так что факт моего охреневания не так уж и впечатляет — это просто бонус к «восхитительной» фамилии.

— Лесь…

— Ты почему была вне зоны доступа целую неделю?! — надрывалась моя подруга, пытаясь перекричать всех горлопанов, живущих на Земле, вместе взятых. — Ты думаешь, что так можно делать? Считаешь это крутым — отключить телефон, не выходить на контакт в интернете? Да ты хоть представление имеешь, как я за тебя переживала?

— Леська, прости меня… — жалобно пролопотала я в трубку.

— Чё ты там пищишь? — возмутилась подруга, не расслышав моих слов. — Лучше не нервируй меня! Мать моя женщина! — я мысленно представила, как она возводит глаза к потолку. — Что ж ты за человек, вообще, такой, а?

— Прости…

— Меня твоё жалобное нытьё не трогает!

— Ты в порядке?

Подруга смутилась, на секунду замолчав:

— Я не в порядке. Это я уже говорила. Но ты же у нас звезда!

— Я рада тебя слышать, — и эти слова были искренны.

— Я тоже…рада… что ты меня слышишь, поэтому мне есть что тебе сказать!

— Так говори, солнце, я послушаю, — заявила я голосом доброй мачехи Золушки.

В трубке подозрительно засопели. Потом откашлялись.

— Кхм… Ты… ты сама-то в порядке, Ленчик? — осторожно поинтересовалась Леська, сменив свой тон.

— Я? Я в порядке, — странно, чего это она.

— Может, тебя врачу покажем? — мои глаза поползли наверх, и я прислонилась к стене, пропуская мимо себя семейку из пяти человек, которая пресытилась аттракционами, и теперь мечтала набить пузо вкусностями.

— Зачем это?

— Что-то ты такая… странная стала…

— С чего ты взяла? — её осторожность передалась и мне: я каждое слово выговаривала, словно сапёр на минном поле — скажешь неправильно и всё — нет тебя.

— Ты меня солнцем никогда в жизни не называла…

Вот же дурашка. Я рассмеялась:

— Лесь… Скажешь тоже. Считай, я выучила новое словечко!

— Ты… ты… — к моей подруге вернулась былая мощь, как только она уверилась, что я не сошла с ума и на таблеточках не сижу, а ко всему прочему ещё и смеюсь над ней. — Ты просто ИДИОТКА! — последнее слово она проорала так громко, что спускавшаяся со второго этажа мамаша с дитём шарахнулись в сторону, а дитё чуть вообще за перилку не упало, но мать его героически спасла. А на меня недобро поглядела и о-о-очень громко цокнула.

— Подожди секунду, — невинно попросила пристыженная я и прикрыла трубку рукой, чтобы поинтересоваться всё ли в порядке с экстремальным чадом. Не могу я так спокойно отнестись к тому, что ребёнок чуть не упал: — Извините, чем я могу помочь?

— Вы? — вскинула брови мать и сощурила глаза, по мне мураши пробежали, только что вынырнувшие из проруби. — Вы можете испариться, — грозно посоветовала она и схватив своего ребёнка, спустилась вниз, а у подножия обернулась и вновь прожгла меня взглядом, что я начала себя жалеть за малахольность.

Немного отойдя от шока, в который вверг меня недавний инцидент, я вновь приложила мобильник к уху и тут же поспешно отдёрнула. В трубке надрывно верещали. Не поняв общего смысла, но помня о последнем её заявлении, я рискнула перебить Лесю и спросила:

— А почему я идиотка?

Не то, чтобы я не знала ответа, её версию я слышала сто раз. Но я не нашла никакого другого вопроса, чтобы сменить тему.

Подруга вмиг захлопнулась со своей последней демагогией и огорошила меня:

— А я тебе что уже полчаса объясняю? Ты же меня совсем не слушала!

— Я слушала, — попыталась я соврать.

— И о чём же я говорила?

— О том, что я идиотка, — уверенная на сто процентов в своём ответе, кивнула я невидимому абоненту.

— Надеюсь, идиотизм не заразен… — вздохнула Леська.

Боюсь, подруга, что заразен. Например, я от Шера заразилась. Боже мой, вновь он прокрался в мои мысли. Не человек, а змеёныш-гадёныш — в любую дырку без вазелина влезет. И куда меня несёт, учусь него плохому, а ведь так хотела сама его хорошему научить. Идиотизм заразен, верно говорят. И не только идиотизм.

— Хотелось бы мне в это верить…

— Так, чучундра, что ты там сопли разводишь? Я на тебя зла — запомни это!

— Окей… Слушай, — меня внезапно осенило. — Ты, говоришь, что искала меня, переживала, да?

— Да.

— А почему ты просто ко мне домой не пришла? — обличительно заявила я.

О том, что о моих делах она справилась у Сони, она посчитала не важной для моих ушей информацией. Сейчас звонила, потому что ей пришло сообщение, что абонент в сети. Озвучила лишь то, что посчитала нужным:

— Я приходила, вообще-то. Вчера. Но у вас никого не было дома! Я, конечно, понимаю, выходные, но ладно ещё не было вас, я это пережила. Но на меня накинулась ваша полоумная соседка с первого этажа! Так мало того, что она за мной с битой бегала, представляешь, с битой — где она её взяла, ума не приложу, так она меня ещё и шалавой назвала! Нет управы на этих чёртовых бешеных пенсионеров, поурезали им пенсии, а они себе развлекуху нашли. И питаются нашими молодыми мозгами. Изверги… Я еле ноги унесла.

— Ты серьёзно? Она, конечно, взбалмошная бабуля и бита у неё есть. Но обзываться — это просто невероятно! — поддержала я подругу, которая к своей персоне относилась более чем трепетно и никакими плохими словами себя ругать не разрешала. — В ссылку её за такие слова!

— Ага, — всхлипнула Олеся, — лес валить с каторжниками…

Меня вновь подвинули на лестнице — на этот раз серьёзный брутальный ВДВшник, которому я ранее спасла жизнь. На руках у него сидел ангелок со смешными корявыми косичками, которые заплетал, вероятно, сам отец, но видимо, из-за этого его дочка и носила их гордо.

Мужчина меня не узнал, а вот его дочурка — да. Она тут же запрыгала на руках отца и стала вопить, тыкая в меня пальцем:

— Папочка! Папочка! Эта тётенька — самая лучшая тётенька на свете!