Держи меня крепче

44

Я вздрогнула от звонка телефона, который был совсем недалеко от моего уха. В голове плавали разные дурацкие мысли, а голос слушаться отказывался, так что трубку я снимать не стала. Просто гипнотизировала телефон взглядом, заставляя замолчать, и размышляла, кому мы могли понадобиться в такое время? Идей было море, но все они бились снаружи о стенки моей черепной коробки, внутри же был вакуум.

Я потянулась рукой к трубке, прямо над ней моя рука и зависла, потому что я задумалась, что ответить. Обычно я говорю либо «Да», либо «Алло», в зависимости от настроения и от постоянно возникающей мысли, а вдруг сейчас решается чья-то судьба? Есть такое поверье на исполнение желания. Нужно загадать его, потом набрать неизвестный номер и, в зависимости от ответа собеседника, снявшего трубку, ты узнаешь сбудется ли оно. Если отвечают «Да», значит сбудется. Если «Алло» или ещё что-нибудь в этом духе, то нет. Если трубку не возьмут, значит, у человека есть равные шансы, как на исполнение, так и на его неосуществимость. Можно всегда отвечать положительно, пусть у всех всё сбывается, но ведь ты никогда не знаешь, а вдруг на том конце провода террорист загадал «Взорву я этот торговый центр в центре города или не взорву?», а ты берёшь и отвечаешь ему «Да». И он такой «Океюшки», а затем ба-бах! Поэтому я всегда думала, что ответить. А сейчас надумала не снимать трубку.

Я вернула руку поближе к телу, и телефон замолк.

Обхватив себя руками, я сжалась в комок и спрятала голову в колени, что даже уши не было видно.

Было бы легче, будь у меня слёзы. Будь у меня прощение за свои тупые действия. Будь у меня силы быть сильнее всего этого. Будь у меня силы запереть свои чувства в клетке.

А так… так всё очень плохо.

И я пыталась таким нехитрым способом создать вокруг себя как бы скорлупу.

Неожиданно на мою макушку приземлилось что-то тёплое, потрепав по волосам, и раздался озабоченный голос:

— С тобой всё в порядке?

Медленно, очень медленно я вынула голову из «скорлупы». Мягкий свет от работающей на лестничной площадке лампы, проникая внутрь из-за распахнутой двери, освещавший склонённую ко мне стоявшую в середине прихожей фигуру струясь по короткому ёжику светлых волос, качнулся и погас, погрузив коридор во тьму.

Я кивнула. Потом сообразила, что в темноте мой кивок виден ровно так же, как виден гот на кладбище в глухую полночь, поэтому пришлось подать голос, прозвучавший сухо и надломлено:

— Да.

Но это была неправда. Я не была в порядке. Я была в беспорядке. А ещё больше запутанности в мой и без того порядком спутанный комок из смеси моих разноликих чувств добавляло растворившееся во тьме секунду назад озабоченное лицо.

Это сначала я решила, что он озабочен моим здоровьем, а сейчас я прикинула и оценила правдоподобность своих чувств. Видимо, стоит сходить проверить зрение, померещится же.

Зачем он притащился ко мне домой? Артём сошёл с ума? Может он всё-таки решился меня убить? Сидел всю дорогу и размышлял, а сейчас придумал, как это сделать лучше всего и пришёл по мою душу. И заранее скорбит и переживает, вдруг я уже при смерти, ведь тогда его план по моему изощрённому смертоубийству пойдёт насмарку. Это больше похоже на правду, нежели заботливый Артём.

Надо линять. Можно уползти на кухню и забаррикадироваться там, это самая ближайшая ко мне комната. Хотя перспективнее было свалить в комнату к мальчишкам. Там есть комп и интернет, а значит есть возможность вызвать службу спасения, телефона-то у меня нет, стационарный же я вряд ли смогу с собой умыкнуть. Но в их комнату дорога лежала через стоящего на пути Шера, то есть туда путь был заказан.

Приняв единственно верное решение по поводу своего спасения, я поползла по стеночке к кухне.

Максимально аккуратно, стараясь не шуметь, я врезалась головой в комод, уронила себе на голову телефон, предсмертно тренькнувший в пустоту, зацепилась ногой за высокий резиновый сапог (это добро прислали дяде верные фанаты-рыбаки, а прихватизатор-Макс разместил их в коридоре среди обуви, якобы собираясь носить), а в итоге я растянулась на полу, кряхтя как старушка бюстгальтерной модификации. Неожиданно включенный свет ввёл меня в состояние больного куриной слепотой, только наоборот. Моим глазам, адаптировавшимся к темноте, не сразу удалось сменить приоритет в пользу света, так что я сощурилась и тёрла их кулаками, внутренне приготовившись слушать обеспокоенные восклики, типа «Как ты?» и прочее, получить по макушке древним двухкилограммовым раритетом (ещё один подарочек бЭзумных дядиных фанатов), наверное, первым в истории телефоном, сконструированным Александром Беллом, было не самым приятным в моей жизни моментом.

Со стороны Шера доносились всхлипывания и похрюкивания. Я заподозрила его в слезах, эта мысль ввела меня в ступор. Я даже подзабыла на какой-то момент, что моя черепушка только что чуть не треснула, явив миру мой мозг. Или же его отсутствие. Всё чаще склоняюсь ко мнению, что у меня опилки вместо него. А сама я как плюшевый мишка из любимого диснеевского мульта. Он тоже всегда искал приключения на свою пятую точку, находил, получал тумаков, и всё равно был предельно счастлив. Я вот тоже, несмотря ни на что, старалась возвращаться к позитиву. Хотя это и давалось с трудом, особенно в последнее время.

А человек, ставший мне мужем, тем временем отвернулся от меня и опирался рукой о стену, его плечи подрагивали в такт всхлипываниям. Я ощутила гулкое чувство вины и вскочила на ноги, но не рассчитав того, что мои ноги запутались в сапогах и прочей обуви, вновь шмякнулась, и теперь лежала на полу спиной, потирая ушибленный затылок (срочно учусь группироваться!)

Артём оторвался от стены, чтобы посмотреть, что там со мной ещё произошло. На его лице блуждала улыбка. Вот же сволочь. Оказалось, этот злой гоблин не плакал, а обхохатывался.

Я убиваюсь по нему, переживаю, что расстроила, а он просто ржёт. Чуть ли захлёбывается, гад. Если он реально своей слюной захлебнётся, я ему не помогу. Пусть себе подыхает на здоровье.

— Знаешь… ты су-у-упер, детка… — сквозь смех выговорил он, присев рядом со мной на корточки. Постепенно его бульканье сходило на «нет».

— Спасибо за комплимент, — процедила я злая как чёрт и захлопнула ногой входную дверь.

Ещё не хватало, чтобы соседи, живущие с нами на одной лестничной клетке, рассказывали завтра папе о том, что его дочь та ещё клоунесса с нарушенной координацией движения притащила домой мужика в глухую ночь и теперь осталась с ним наедине в пустой квартире. Надеюсь, все издаваемые нами звуки ещё не успели привлечь их внимание, и они не заняли привилегированное место у дверного глазка. Кстати, они себе установили глазок с обзором на сто восемьдесят градусов, так что от этих чудиков можно ждать чего угодно. И чем их мексиканские сериалы не устраивают, транслируемые по ТВ? Мнится мне, они просекли фишку, что наша семейка похлеще всяких мыльных опер заморского производства.

— Ты живая вообще? — Шер приставил ладонь с внутренней стороны к моему носу, чтобы проверить дыхание, потому что я уже минуты две как обсуждала с внутренним голосом достоинства своей семьи перед достоинствами бразильского «мыла». Как не странно, моя семейка вела в счёте.

От наглости мужа, позволившего себе подобную вольность (это после того, как он надо мной ржал), я разозлилась и распахнув глаза, резко села. Опять же, я сначала предприняла попытку резко сесть, а только потом открыла глаза, иначе я бы так не тупила. Я врезалась носом в его руку, которая по своей напряжённости и несдвигаемости больше напоминала стальную зацементированную в стене балку, вскрикнула, приложилась затылком об пол (спасибо, папа, за паркетную доску из дуба), разобиделась и свернулась клубочком, прижимая обе руки к пострадавшему носу.

— Как можно быть такой неуклюжей? — пыхтел рядом Артём. — Покажи нос. Кровь идёт? — он резко развернул меня на себя, оторвал мои руки от лица и скептично оглядел его.

— Ты что творишь? — попробовала возмутиться я.

— Спасаю тебя, — пожал он плечами. — Вставай. Пошли в ванную. Нужно промыть нос.

— Спасибо, не пойду.

Я в обиде. Не тронь меня, мужчина, то есть злобный тролль.

— Пошли, говорю, — нетерпеливо произнёс он и потянул меня за руки. Я вырвала их и прижала к себе.

— Нет.

— Как хочешь, — легко согласился он и подхватил мою тушку на руки, будто я была пушинкой. Осёл Ослевич в собственной красе, всегда делает как хочет.

Я тут же растеклась в его руках тёплой вазелиновой лужицей и даже забыла, что пребывала в обиде. Оказалось приятно, когда тебя таскают на руках, как принцессу из сказки. Гораздо приятнее, когда дорога составляет не восемь шагов, а в случае Шера так вообще пять, а скажем, метров сто. Но меня и это порадовало. Как в детстве радовали «Чупа-чупсы» и круглые цветные жевательные резинки.

Доставив по пункту назначения и включив мимоходом свет, Артём открыл холодную воду и стал промывать моё лицо. Не знаю, почему я не сопротивлялась. Может потому что он делал это очень аккуратно, обращаясь с моей битой кожей как с вековой хрустальной вазой, которая может разбиться от одного прикосновения, а может потому что мне было приятно, что это он, сам Артём Охренчик, снизошёл до моей скромной персоны и сейчас прыгает вокруг меня чуть ли не Моськой. Но я стоически терпела и исподлобья поглядывала на его хмурое сосредоточенное лицо. Наконец, он закончил, протёр мой лик полотенцем и спросил, нет ли в холодильнике льда.

С детской непосредственностью я поинтересовалась:

— Зачем?

На что получила развёрнутый матерный ответ, что даже мои уши покраснели.

— Так есть или нет? — не обращая на мою реакцию внимания, переспросил он. Я кивнула и повела наглеца на кухню к холодильнику.

Получив требуемое, он завернул лёд в захваченное из ванной полотенце и приложил к моему затылку. Снова неожиданный поступок.

Он меня пугает своей заботой. Это в нём проснулся врач, вероятно.

Почему нельзя быть всегда одинаковым? Или всегда злым, или всегда хорошим. Тогда мне не пришлось бы менять гамму своих к нему постоянно меняющихся чувств. Можно было бы выбрать что-то одно и холить это чувство, и лелеять.

Пока я наслаждалась холодным компрессом и пыталась разобраться в своих эмоциях, этот проглот успел вскипятить чайник, опустошить полхолодильника, сожрать стоящие на столе фрукты и теперь косился на любимые дядины «Шоколадные звёздочки», которые тот предпочитал употреблять залитыми молоком в качестве завтрака. Заметив его голодный взгляд, я поспешила припрятать «звёздочки» подальше от него и была награждена званием:

— Жадина!

— Да и так всё смёл, что только можно было.

— Говорю же, жадина.

— Ладно, я пропущу это оскорбление мимо ушей.

— Какое оскорбление? — «искренне» удивился голодный троглодит.

— Никакое. Если хочешь есть, закажи пиццу, — процедила я, уверенная, что Артём откажется от этого и свалит домой. Сказать же ему в лицо, что ему пора, уходи и не оглядывайся, мне не позволяло, простите за жаргон, грёбанное чувство такта.

— Отличная идея, малыш! — озарился он и ту же достал из кармана мобильник.

Он сделал заказ, включающий самую большую пиццу с огромным количеством топпингов и апельсиновый сок. Потом посмотрел на меня, задумался и перезвонил, заказав ещё одну такую же пиццу. Робин Бобин Барабек, разве что не толстый. Он похоже думает, что я много ем, и ему не хватит одной «кулебяки», как называет пиццу моя бабуля?

— Слушай, — сделав заказ, он вновь переключился на меня, — сваргань нам чего-нибудь пожрать, пока ждём, — капризно попросил он.

— Я?

— Ну, да. Из нас двоих ты девушка. Кулинария должна быть у тебя в крови.

— Уверен? — ехидно поинтересовалась я.

— А то! Все особи женского пола созданы для того, чтобы маячить у плиты и готовить своим драгоценным мужьям еду, — с чувством собственного достоинства отозвался Шер, методично роясь в ящиках, проверяя их на наличие ингредиентов для приготовления пищи. Зря, впрочем. Ещё утром Максим упаковал все крупы и прочие продукты в сумку, чтобы мы не померли от голода на даче. Он был готов ко всяким превратностям судьбы, а вдруг наша машина сломается, и мы не сможем попасть домой, например. Провиант был жизненно необходим, только дядя явно путал эту поездку с вылазкой в тайгу.

— И что же ты хочешь? — ласково пропела я.

— Еду, — развернулся он ко мне, поняв всю бесполезность попыток найти хоть что-то в шкафчиках. — А у вас она вообще есть?

— Была, пока ты не съел.

— Тогда давай «звёздочки»!

— Нет!

— Я умираю. Я хочу есть.

— Я может тоже хочу…

— Тогда приготовь.

— Из чего? Тебе кашу из топора сварить?

— А ты умеешь?

— О да, я мастер на все руки.

— Не ехидничай, тебе не идёт, — отрезал Тёма.

Я надулась и вдруг вспомнила, что в прихожке около зеркала лежал пакетик с картошкой, которую отбил у папы для себя Сеня. Для каких целей он собирался её использовать, мелкий не сознался, но то, что перед отъездом Максимом ему было выделено целых три картошки, я помнила точно. А так как мы дико торопились, ему пришлось оставить свой трофей прямо там, да и кто бы на него покусился? Он же не предполагал, что к нам в гости нагрянет голодающее Поволжье в лице неформального молодого человека.

— А ты любишь картошку?

— О, да! Я люблю картофан! — довольно облизнулся Шер, а я побежала за едой, которую решила приготовить, пусть насладится моим главным оружием — кулинарным талантом. Ну муженёк, ты сам напросился. Сейчас будет тебе первоклассная отрава. Сразу отбросишь свои дьявольские копытца.

Под скорбный взгляд Артёма, адресованный количеству провианта, я принялась чистить овощи. Дело шло с трудом и под моё активное пыхтение, а в результате я чудом не отрезала себе ни одного пальца, зато картошку искромсала по самое не хочу. Вместе с кожурой в мусорное ведро отправилось ещё около семидесяти процентов продукта. Увидев это, Шер вырвал из моих рук и картошку, и нож, сказав в мой адрес: «Растратчица!», принялся сам срезать кожуру тонкой спиралью. Ажурную кожурку даже выкидывать было жалко.

Почистив клубни, он с чувством выполненного долга уселся на диван и позволил продолжить мне моё тёмное дело.

— Как тебе больше нравится: жареная или варёная?

— Я люблю пюре, — отозвался Артём. А я тоже больше люблю в виде пюре. Только вряд ли мне что-то из приготовленного перепадёт. Да и положа руку на сердце, не рискну есть собственный кулинарный шедевр.

— Хорошо.

Я наполнила пятилитровую кастрюлю до краёв водой, закинула в неё три картошечки и поставила на огонь. Шер следил за мной с непередаваемым выражением на лице. С одной стороны, недоумённое удивление, с другой тихий ужас, а с третьей дикое желание хохотать.

— Не пойму, то ли ты прикалываешься, то ли реально впервые пробуешь себя в роли повара.

— Не впервые… — возмутилась я. Я и раньше делала попытки. Правда, неудачные, но это не исключает их наличия. — С чего ты взял?

— Так, делаю выводы, — он покосился на кастрюлю, а я смекнула, что что-то забыла. Что-то очень важное, раз даже Артёмка заметил.

— А что такого? — возмутилась я, пытаясь вспомнить ингредиенты. Его намёки на мою несостоятельность в пределах кухни меня смущали.

— Да нет, ничего, — стал он отнекиваться и поскуливать.

— А! Точно! Я же соль забыла насыпать, — пришло ко мне озарение.

Шер был в ауте. Он сидел как древнеегипетская мумия, замурованная в саркофаг. Даже забыл, что только что собирался от души похохотать надо мной.

Затем он как-то быстро отмер, посмотрел на меня, как на самую яркую представительницу сообщества идиоток, и в один прыжок оказался у плиты. Шер изъял из моих рук полную соли поварёшку, при помощи которой я собиралась пускать в воду соль, и спрятал её в один из выдвижных ящичков подальше от меня.

Сняв кастрюлю с огня, он слил воду (я представила картину, как он кастрюлю мне на голову надевает, причём с водой — дикие люди рождают относительно себя дикие фантазии) и сполоснул её, выложив картошку на стол. Какой хозяйственный! Но такие мужчины не были откровением для меня (мужской пол у плиты — весьма посредственная картина, когда в твоём доме женщины не готовят), гораздо больше впечатлял факт, что это делает Шерхан собственной персоной.

Далее он вытребовал у меня посудину поменьше, критично осмотрел её, ополоснул, мой комментарий, что у нас дома вся посуда чистая, он пропустил мимо ушей, набрал воды, разрезал картофель на половинки (а-а-а… так вот как это делается), поставил на огонь, посолил, закрыл крышкой и вновь превратился в памятник самому себе, прислушиваясь к шорохам из подъезда. В этот момент в подъезде раздались громкие звуки: приехал громыхающий лифт, его сопровождала возня и галдёж, а в открывшуюся входную дверь раздались одновременно несколько криков, наполнив нашу тихую гавань, то есть квартиру своей «мелодичностью». Во-первых, раздался по-своему звонкий старческий голос, на весь подъезд причитающий (прямо с первого этажа) о «придурочной неблагополучной семейке психов с неугомонными развратными детьми-уголовниками, которой пора вставать на учёт в милицию», а во-вторых, после того как дверь захлопнули, вопящий уже прямо в квартире, только что вошедший в прихожую папин баритон дал нам ценную информацию, оповестив, какое конкретно место на его теле облюбовали кровососы:

— Чёртовы комары! Посмотрел бы я на их рожи, если бы я их в жопу укусил!

Я запаниковала, учуяв череду усмешек и приколов со стороны любимых родственников, и с мольбой в глазах уставилась на Артёма. Он мои мысли, как не странно, понял, но ожив, развёл руками и шёпотом, верно, проникшись серьёзностью момента, язвительно поинтересовался:

— Ты мне предлагаешь переквалифицироваться в ямакаси и выпрыгнуть в окно?

Кто такие эти загадочные прыгуны я не знала, зато имела представление о другом чудо-человеке, даже человеках, и также шёпотом поведала ему, махнув рукой:

— Забудь о тымакасях! Представь, что ты — человек-паук! Или Чёрный Плащ.

— Угу, я — ужас, летящий на крыльях ночи, — прошипел он мне в лицо, потому что я уже прыгала около него на носочках. Дальше он запел: — Чёрный Плащ! Свистни — он появи…

Я зажала ему рот рукой, а в коридоре, между тем, дядя предлагал укусить в пятую точку его самого и посмотреть на реакцию, но кусать разрешалось только сразу после того, как он примет душ, а то кусать комара, как и немытого Макса, слишком негигиенично.

Шерхан поцеловал мою ладонь, и я сразу спрятала её за спину, а он продолжил свои завывания, но я грубо осадила его, тем же шёпотом рявкнув:

— Тихо!

В прихожей начали догадываться, что квартира не пустует:

— Эй! Здесь кто-то есть? — заорал зычным голосом папа.

Разумеется, мы не ответили. Я — потому что не желала показываться с Артёмом, а он — потому что я запихнула ему в раскрытую пасть кухонное полотенце, и он теперь им отплёвывался.

Тем временем, в прихожей Максим, оценив разгром, а также сопоставив увиденное с тем фактом, что входная дверь была не заперта, побросал свои котомки и схватил одной рукой за шкирку улепётывающего в свою комнату к компьютеру Стаса, а другой рукой — спешащего в ту же сторону Сеню. На Рода он глянул полубезумным взглядом, что у брата сердце ёкнуло и он предпочёл прекратить свои жалобы на кровососов, а сам зловеще прошептал:

— Тс-с!

По своему маниакальному виду, бледному цвету лица и бегающим глазам Стасик больше походил на зомби, да и чувства его были идентичны ломке наркомана, так что страх и опасения отца его не трогали (мозг был занят иным), но тем не менее, кричать он не стал, а воздев руки к небу (потолку), довольно тихо, но недовольно вымученно буркнул:

— Пап, что на этот раз?

Прозвучало обречённо. Это был уже не первый бзик его отца, которые тот, в своей привычной манере, выдавал чересчур часто. Стасик к новому бзику был готов морально, но заранее чувствовал себя лимоном после соковыжималки. Сеня ко всему относился философски, его лишь немного напрягал факт того, что в правом углу экрана помигивал красным цветом почти опустошённый индикатор заряженности батареи. Но на отцовской клешне он висел умиротворённо, и попыток сбежать не предпринимал, в отличие от брата, — знал, что Максим в состоянии аффекта имеет недюжинную силёнку, и вырваться в любом случае не удастся, а значит не стоит и стараться.

Только Род, после первого порыва, в результате которого братец его осадил, продолжил попытки к брюзжанию, чем он занимался всю дорогу до дома, начав ворчать с наступлением вечера, когда на охоту выбрались отряды кровопийц. Нежная кожа ухоженного мужчины страдать отказалась, так что после сотни тысяч выдвинутых им Максу доводов, а также после заявления, что «если мы не уедем домой сейчас, я пойду пешком, но на ночлег здесь не останусь!», а также добавленное после этого «и дачу твою спалю перед уходом», тот сдался, и под радостные вопли мальчишек и вселенскую скорбь Макса они собрали манатки и отправились домой.

— Да что за… — начал высказывать своё возмущение Родион ведущему себя более чем странно младшему брату, но был нагло перебит его громким шёпотом:

— Заткнись! У нас дома воры! — он округлил глаза в страхе и указал в сторону кухни, откуда доносилось пыхтение, сопение, кряхтение, шубуршание.

Род покрутил пальцем у виска:

— Дебил, да? У нас благополучный район.

— Ты оглянись вокруг, — распалялся Максим. — Всё порушили. Нас точно грабят! Обувь, глянь! — он указал на две пары великанских кед, брошенных Леной и Артёмом. — Не нашенская! Даже телефон мой ценный поломали, — носком указал он на обломки дореволюционного аппарата, — чтобы в случае чего мы милицию не смогли вызвать — видишь, какие предусмотрительные. Чётко работают. Профи…

— Гра…абители? — с ужасом ухнуло сердце Рода. Впервые доводы брата звучало разумно.

— Грабители?! — возликовал Сеня.

— Мой комп! — прижал руки к сердцу Стасик.

Кое-как призвав мужскую братию к спокойствию, Макс решился на отчаянный поступок, а именно: огорошить неудачливых грабителей, выбравших совсем неправильный день для своего чёрного дела, своим внезапным появлением на кухне. Для этого он вооружился мечом (откуда он у него родственники даже не спрашивали, зная, что фанаты бывают разные; намного занятнее было знать, зачем он потащил меч с собой на дачу — этого он им не сказал), а затем тихо на цыпочках начал совершать поползновения к царству ложек, вилок и сковородок — к кухне.