Держи меня крепче

40

Юный маньяк-насильник, а судя по невесомым золотистым кудряшкам, большим невинным лавандовым глазам, белёсым ресницам и россыпи почти невидимых веснушек, проступивших лишь из-за чрезмерного возбуждения парня, я могла бы причислить его к числу тру-ботанов, откинул меня к снова стене, я ойкнула и сползла по стенке на пол, сам отскочил к противоположной стене и поднял руки:

— Нет, я не насилую! — голосок у тру-ботана не был взрослым и надломанным, это был голос самого обычного взрослеющего подростка.

Освобождённая, я смогла приподняться, пробурчала себе под нос: «Спасибо, что прекратили меня насиловать», — и оценила остальной его облик. Огромный шкафоподобный детина с ухоженным видом: одежда с иголочки, руки наманикюрены. Его одежда была вполне обычной: стильные остроносые ботиночки, белые летние брюки, подчёркивающие мускулатуру владельца, светло-голубая рубашка. Но в предстающей передо мной общей картине безошибочно угадывался типичный метросексуал.

— Зачем тогда вы на меня напали? — рискнула я вывести его на чистую воду.

— Вы меня обворовали! — заявил взволнованный златовласый парень, поглядывая то в один, то в другой рукав коридора.

— Я? Нет! — честно округлила я глаза. И когда бы я его обкрадывала — я вижу его в первый раз!

— Но вы — воровка! — с истеричными нотками в голосе провопил обладатель очаровательных кудряшек, делавших его похожим на купидона. — На вас… мои очки… и…

Я быстро стянула очки, чтобы отдать маньяку, полагая, что таким образом он скорее от меня отстанет. Его глаза расширились до невероятных размеров, а последними словами своего предложения он просто подавился:

— Что… это? Кто вас избил? — спросил потрясённый увиденным парень.

— Ой… — я совсем забыла о своём непредставительном виде и напялила очки обратно на нос. — Это… Простите.

— Что простить? — очухался экс-насильник. — Скажите, что с вами произошло? — в его голосе плескалось и даже принимало водные процедуры искреннее сочувствие.

— Да так… об косяк я… случайно, — сказала я ему правду.

— Ну-ну. А если серьёзно? Девушка, поймите! Если это вас ваш парень бьёт, то обязательно будут прецеденты! С этим нужно бороться сейчас! Я вам как будущий адвокат говорю.

Странно, я его представляла стилистом или дизайнером модной одежды. Но адвокатом?

— Хорошо, — я покивала головой.

— Так говорите. Кто, когда и с какой целью? — готовый к записи моих показаний он даже блокнот с ручкой достал из кармана брюк, хотя понятия не имею, как они могли до сих пор лежать там незамеченными, когда его брюки настолько облегающие?

Возвращаясь к даче показаний, целенаправленно меня никто не избивал. Лишь сама по собственной неуклюжести — вот правда. Только новоявленный адвокат мне всё равно не поверит. А адвокат ли он вообще? Сначала изнасиловать меня пытался, потом принялся обвинять с особым пристрастием, чепуху всякую нёс. А теперь говорит, что он встанет на защиту моих интересов. Интересненнько. Прикалывается, по-моему. А я вот возьму и тоже прикольнусь.

— Это мой муж, — печально поникли мои плечи, а из гортани раздался утробный скорбный вздох («как будто кто-то здесь издох» мысленно дебильно срифмовала я, но делиться стихами не стала).

— Муж? — ничуть не удивился блондин. — Да, в наше время сей прискорбный факт имеет место быть. Не стану обременять вас цифрами, скажу лишь, что подобные случаи учащаются.

— Боже, и как мне теперь с этим жить? — начала я вживаться в роль униженной и оскорблённой, а ещё покалеченной и, вообще, «с приветом».

— Да, это ужасно. Примите мои сопереживания. Я помогу.

— Спасибо. Мы женаты всего ничего, а он уже рукоприкладствует вовсю, — ложь, но в конце концов, расскажи этот парень кому мою историю — я буду отрицать. А если эта ложь дойдёт до Шера, то мы с ним вместе поржём и скажем, что не женаты.

Это лишь безобидный прикол. Некоторые, вообще, насилием помышляют, а потом пытаются выдать себя за адвокатов. Может я тоже хочу веселья?

— Вот только… — извиняющимся тоном вклинился в мои стенания парень.

— Что?

— Халат… Вы где его взяли? Я опрометчиво поступил изначально, набросившись на вас. За это прошу принять мои извинения. Поверьте, они исходят из глубины сердца.

Обычно говорят «из глубины души», да и принять он просил меня свои «сопереживания», когда вся страна требует принять «соболезнования». В общем, какой-то мутный он парень, со странным лексиконом.

— Верю, — я старательно таращила глаза, но в очках этого ему всё равно не было заметно, и выдумывала, как бы ещё нагадить Артёму, и даже придумала: — А это мой муж спёр халат. Он ведь ещё и клептоман. Спионерил и говорит, чтобы надела. Я не хотела. Честно. Но он меня заставил, даже в лоб зазвездил, — я потёрла больное место, всхлипнув, и даже начала жалеть, что мой спектакль только для одного зрителя, и что он останется тайной для моего драгоценного мужа. Вот уж кто оценил бы его в полной мере. Хотя ему сейчас не до меня. У него же принцесса.

— Теперь всё стало на свои места, — неожиданно сам себе закивал «адвокат».

— Что это значит?

— Всё ясно. Это мой халат. Ваш муж украл его у меня. А увидев его на вас, я его узнал и подумал, что это вы его украли, — он раскаянно сложил ладони вместе и опустил голову: — Простите!

— Погодите… погодите, — начало медленно до меня доходить. — Это ваше? — я указала на халат.

— Да, — кивнул парень.

— Так Вы Анатолий? — пришла я к выводу путём мыслительных манипуляций.

— Да! Я Анатолий. А откуда Вы меня знаете?

— Ну, Вы личность известная… В журнале ваше фото видела, — соврала я.

Анатолий поверил, кивнул и добавил:

— Конечно, я частенько появляюсь в СМИ.

Обсуждать с ним его знаменитость не особенно хотелось, поэтому я пошла ва-банк:

— А можно я вам чуть позже вещи верну? Я точно верну! — лучше всего сейчас было линять. Всё же то, что этот «адвокат» окажется другом Шера, никак мною не ожидалось.

А кстати, что Шер на счёт своего дружка говорил? «У Толяна куча шмотья. Он даже не заметит…» Угу, вообще не заметил. Это даже не его халат, а нянин. Или его? Странные у человека предпочтения.

— Простите, девушка. Давайте, я дам вам кое-что другое из одежды. А этот халат… Он ручной работы. Из Китая. Он мне… дорог, — виновато произнёс Толя.

— Да? — мои глаза, как в диснеевских мультяшках, выскочили из орбит и подпрыгнули над макушкой на метр, потряслись, позвенели и вернулись на место.

Значит с этим человеком дружит мой благоверный? Я ничего не путаю? Какой у него разнообразный круг знакомых. Неожиданно, что халат оказался не обычной тряпкой, хотя помнится, у меня дома среди древнего шмотья есть точно такой же, только его привезли не из самого Китая. Но производители, наверняка, желтолицые азиаты высокой популяции, оккупировавшие бесхозный подвальчик одной их старинных пятиэтажек. А вот куплен он был пятилетку назад моей любимой бабулей в сельском бутике в качестве подарка мне на день рождения. Восторга у меня сиё произведение искусства не вызвало, да и с размером бабуля не угадала, решив взять на вырост (причём размера на три больше моего), так что ему была заказана прямая дорога на один из балконов, где он с гордостью занимал своё место в мешке из-под сахара (ага, мы Матвеевы и такие мешки собираем, семейное хобби).

Каким таким чудесным образом папа позволил случиться тому, что после шикарного ремонта один из наших балконов всё же превратился в свалку? До глупого просто. Он не учёл зажиточность своего братца, дяди Макса, которому было жаль выкинуть хоть что-то из этого, даже не своё — чужое, он любое барахло продолжал настойчиво складировать на балконе и не разрешал выкидывать на мусорку. Даже когда я вклинилась со своими супер-идеями, а именно: отдать вещи в детский приют, ведь на нашей «квартирной свалке» хранилось очень много детских вещичек, которые уже вышли из моды (хотя существует ли понятие «детская мода», если детям идёт всё?) и истрепались, так что Сеня «такое» носить категорически отказывался; мне дали отворот поворот. Моё предложение казалось мне идеальным, и вся семья разделяла это мнение, вся, кроме дяди:

— Припадочные родственники! Это память! — вещал он, вставая грудью на защиту барахлишка. Он тряс объёмной шевелюрой и подвернувшимся под руку ползунком, застревая Брестской крепостью в дверном проёме, ведущем к «домашней свалке». Брестской, потому что мы (его противники aka «припадочные родственники») не теряли надежды, что она падёт, то есть он сдастся.

Надежда умирает последней, но мы не унывали и вступали в семейные баталии, стоически терпя поражения:

— Ты ещё первый обкаканный подгузник сохранил бы, — восклицал папа.

— И сохранил бы, но в те времена у нас не было ни подгузников, ни достаточных средств, как тебе известно, мой обделённый чувством заботы о ближних непутёвый младший брат!

— Кто ещё тут обделённый, ты — барахольщик!

— Не барахольщик, а коллекционер…

— Жлоб! — только и искала повода для оскорблений Соня.

— Дочь! Немедленно возьми свои слова назад, — вопил Максим, злясь, размахивая кулаками и топая.

— И жмот! — поддерживал племяшку мой папа. — Жадный и беспринципный.

— Бедные дети ждут одёжек… — тихо пищала я, но меня, по обыкновению, никто не слышал, только Егор, который брал на себя честь озвучить мои мысли:

— Макс! Сделай доброе дело и тебе воздастся. Пожертвуй сиротам. Они тебе «спасибо» скажут.

— Что их «спасибо»? Я и так жертвую… деньги. И мне никто из них не сказал «спасибо». А ведь сколько они смогли на эти деньги купить одежды… Вагоны, — его руки жестикуляцией изображали размеры вагонов, как рыбаки хвастаются своим уловом. — Да что там вагоны… Поезда одежды! А ты советуешь мне отдать им этот хилый балкончик нашего добра?

— Да! Да! Да! — не выдерживал папа. — Он тебе советует! Я тебе советую! Они тебе советуют! — он попеременно тыкал во всех нас, а дядя лишь морщился и хмурился.

В другом конце комнаты морщился Стас, дублируя мимику отца, хотя глаза его при восклицании моего папы «да!» разве что не мигали, выражая «+1» или даже «+стопицот». В отличие от своего отца, мой братишка имел персональное мнение, что всё надо вышвырнуть, хотя в целом ему было барабану, храниться что-то на балконе или нет. Но семейство имело привычку действовать скопом, так что отсидеться в своей комнате у него не получилось, а теперь он, стараясь поскорее отвязаться от этого, мысленно готовил речь, что даже в «Готике», в которую он сейчас рубится, действует принцип «бросить старое при нахождении нового»:

— Пап, правда! Как только ты находишь новый инвентарь: снаряжение, аксессуары, броню, оружие, — гуманист-Макс вздрагивал, — ты оставляешь первоначальный, старый, в прошлом, потому что он уже не катит для продолжения квеста…

— Чего? — хмурился Максим ещё сильнее и приседал в проходе, позволяя пребывающему в самой гуще событий самозваному репортёру, корреспонденту собственного назначения, который до этого бегал между нами и тыкал камерой в лицо говорившего, проскочить на балкон и заснять эксклюзивчик. Дело в том, что на этот балкон прорваться вообще нереально — обычно на двери висел амбарный замок сложной модификации, ключ от которого дядя таскал на шее.

Однажды, на одной из автограф-сессии ярая фанатка нашего графомана, лидерша фан-клуба «Эм Зи», как они по-современному сократили дядин псевдоним — Максимус Знающий, цитирующая моего дядю направо и налево, трепеща перед своим кумиром, на свой страх и риск спросила, что символизирует висящий на его шее кулон в форме ключа. Максим лишь благодушно усмехнулся и заявил, что это ключ к памяти поколений, к мемориалу канувших в Лету воспоминаний. Фанатка ответом впечатлилась и после очередного собрания в ФК дяди создала и там «мемориал воспоминаний», который пропиарила по-крупному. В общем, о мемориале с утра до вечера вещали практически все службы масс-медиа, так что и мы были в курсе событий. А папа ещё долго припоминал Максиму его шедевральный ответ.

— Говорю, для продол… — пытался объяснить братишка.

— Какое ещё оружие? — перебивал его собственный папаша, ужасаясь, когда и как сын дошёл до бандитской жизни.

— Максим, — вновь брал нить разговора в свои руки мой харизматичный братец Егор, — Стасик всего лишь пытается объяснить, что хранить старое нецелесообразно.

— Что значит нецелесообразно? — начинал реветь дядя, вмиг забыв о гангста-наклонностях сына. — Я логичен до опупения!

— Вот-вот, — хмыкал папа. — Только ты не логичен, а просто опупел.

На это папино заявление Соня гадливо ржала и хлопала себя по коленке, как будто услышала невероятно смешной прикол. Мой благоразумный папуля самодовольно хмыкал и заливался краской от гордости от осознания и признания факта, что он величайший приколист тысячелетия.

— Сами вы опупели, — обижался дядя, запирая балкон, предварительно за шкирку выволакивая оттуда сидящего на корточках Сеню, методично роющегося в мешках (камера при этом зажата между его коленей, чтобы не упустить ничего) и складирующего под футболку трофеи — особенно уродливые вещички, которые являются безусловным эксклюзивом, а надежде выгодно толкнуть их в интернете.

Кажется, мой доисторический халатик всё ещё покоился на балконе, хотя не факт, что мелкий деляга-фарцовщик не сбыл его выгодно в мировой сети.

— Из Китая говорите? — чем чёрт не шутит. Лучше спрошу и буду уверена на сто процентов, что этот великолепно сидящий на мне китайский раритет не является на самом деле обычным китайским ширпотребом. — А Вы его лично купили? У китайцев?

Анатолий моему вопросу не удивился, но заметно замялся:

— Ну-у-у… Я в интернете заказал, — промямлил он, а затем гордо продолжил: — И вообще, там бирка есть: «Hand maid in China», — показал он её и продемонстрировал мне. — Знаете, что это означает? — он уставился на меня, замерев в позе античной статуи: одна нога выдвинута вперёд, левая рука покоится на основании бедра, а на указательный палец правой руки он мечтательно нанизывал кудряшку.

Как и любой ценитель прекрасного, поклонник эстетической красоты, я была впечатлена. И даже не знаю, чем больше: то ли его красотой, то ли «хэнд мэйдом». С одной стороны, хотелось рассмеяться ему в лицо (но я бы так никогда не сделала), это ведь надо же говорить такую откровенную чушь, да ещё и с самым серьёзным выражением лица. Я далеко не грамотей, но даже со своими скромными знаниями в инглише загадочное в данном контексте «maid» вызывало у меня бурю эмоций, а уж приписка «hand» и вовсе поражала моё и так буйное воображение.

А с другой стороны, хотелось потискать Толика за щёчки, потому что вся его шкафоподобность, хоть и была мила моему взору, не являлась преградой для ассоциирования лица владельца с детско-купидоньим. Но меня немного пробирало на смех, то есть на истеричные всхлипывания. За них и принял мои потуги сдержать смех Анатолий и принялся суетиться о моем душевном состоянии. Зная, что от меня ответа сейчас не дождаться, и благоразумно не спрашивая моего разрешения, он повёл меня многочисленными коридорами вглубь замка. Самостоятельно дорогу обратно я точно не найду, так что запомнить путь даже не старалась, лишь шлёпала босыми пятками, стараясь не спотыкаться. Хорошо, что здесь везде постелены ковры.

Толян привёл меня в большую комнату, по всей видимости, являющуюся конференц-залом: посреди стоял длиннющий стол с удобными высокими стульями по бокам, венцом ему служил антикварный красавец письменный стол-бюро Викторианской эпохи (если я не ошибалась) из красного дерева. Выполнен он в виде двух тумб с крышкой, рабочая поверхность которой покрыта кожей. Этот стол хранил в себе память столетий и отдавал мощью. А может быть дело банально в его громоздкости. На стенах присутствовали картины современных художников, окна прикрывали делового стиля жалюзи. Растений в комнате не наблюдалось, зато был огромный книжный шкаф, выполненный в стиле раритетного стола, в котором среди книг по кодексам и законам и прочей политико-юридической литературе, я приметила знакомые корешки с вопиющими таинственными названиями: «Кость в горле голодной Моськи», «Река Забвения. 2251 способ окунуться без последствий», «Кровавое солнце. Лимонные слёзы» и другие. Какой же популярный у меня дядя, я даже немного возгордилась, и грудь колесом выкатила.

— Проходите, — девушка. Не стесняйтесь. Присаживайтесь, — он выдвинул мне один из стульев и, пообещав скоро вернуться, выбежал за дверь.

Мою голову стали посещать гадливые идейки взять руки в ноги и сбежать. Но, во-первых, я в этом замке скорее заблужусь и помру (и найдут потомки лишь мои бренные останки), чем отыщу выход, а во-вторых, на мне чужой халат (то есть мой, скорее всего мой, когда-то мой), уйти в нём я не могла, и снять его тоже не могла. Тупиковая ситуация.

Решив, что лучше ждать просвещаясь, я вскочила со стула и приступила к изучению висящих на стене картин. Думаю, хозяин просто очень любит современные течения искусства и тщательно следит за всякими тенденциями, а иначе, зачем бы ему так уродовать комнату? Я слышала о самых разнообразных модернистских изощрениях и даже целый курс лекций посвящённых этой теме с профессором-фанатиком, по совместительству непризнанным гением с причёской а-ля «я каждый день, вместо контрастного душа, начинаю с двух пальцев в розетку», отсидела, но процесс понимания мною этих картин запаздывал, как паровозик из Ромашково, предпочитая любоваться действительно очаровательными вещами, чем странными картинами.

Я остановилась напротив одной из них. Меня не покидал вопрос: «Чем думал художник, создавая сей шедевр?»

Понять этого я не могла, как и не могла понять сакрального смысла картины под названием «Да будет свет!» В центре облачённой в громоздкую деревянную раму картины был изображён громадный деревянный корабль, в котором теснятся звери (каждой твари по паре) и бородатый мужик в балахоне — Ной. Ноев ковчег покоился на верхушке Эйфелевой башни, которая отстроена не в Париже, а в джунглях, конструкция наполовину обвита лианами. Апофеозом картины являелась летящая в ковчег сверкающая молния (это я заключила из названия), которую запустил не кто иной, как Зевс собственной персоной. Причём этот древнегреческий житель Олимпа изображён не суровым брутальным дядькой со сдвинутыми бровями, а издевательски хохочущим, но тем не менее, брутальным (да, есть в нём жестокость). Я поняла, что молния здесь символизирует свет.

Остальные картины были того же характера что и первая. От них кружилась голова, и подкашивались ноги, их бессмысленность рисковала свести меня с ума. И судя по картинной мини-галерее, это был не замок, а дурдом.

На самом деле всё не настолько прискорбно, всего лишь небольшая гипербола с моей стороны, но тем не менее, эти произведения искусства меня пугали, так что я стояла перед очередным шедевром и раскачивалась из одной стороны в другую, как в трансе. За этим меня и настиг приятный баритон, как в рекламе шикарных автомобилей.

— Интересуетесь современным искусством?

Этот голос не принадлежал ни Толику, ни Шеру, я подскочила, как ошпаренная курица, и вспомнив, что выгляжу я вообще как общипанная курица, плюхнулась на стул.

После этого я рискнула посмотреть на говорившего. И немного обомлела.

В дверях стоял Железный Арни. Нет, не собственной персоной, а его местный двойник в лице мэра города Валентина Светова. Двойником его можно было назвать с натяжкой, но общей схожести никто не отрицал. У мэра даже кличка была похожая — Железный Валли. В плане своего «царствования» наш Валли был куда лучше Терминатора, которого население Калифорнии поругивало, да и уходить со своего поста он пока не собирался, в отличие от заокеанского коллеги. Также наш горячо любимый глава города не был засвечен в кинематографе, что отличало его от Арнольда.

Раньше я видела нашего главу только в газетах и по телевизору, а ещё напротив моего дома, прикрывая окна соседней девятиэтажки, красовался агитационный плакат с призывом о сдаче крови, с которого мэр счастливо улыбался с воткнутой в руку иглой. Даже я прониклась и жутко боясь вида крови, пошла в больницу и поделилась своей редкой кровушкой (для этого мне на глаза нацепили повязку). Что уж там я, даже Соня сходила. Хотя мнится мне, она это сделала не от желания помочь, а только из-за денег, ведь когда она вернулась после сдачи крови домой, то очень гневно трясла зажатыми в кулаке тремя сотнями и полтинником, и в тот же вечер случайно вывела из строя всю сантехнику в доме.

Донорство — это не единственная его положительная черта, за которую его любит народ. И дело не во врождённой харизме или хорошо поставленной речи. А в том, что он всё делает для людей: реставрирует памятники архитектуры; совершает частые визиты в дома престарелых, детские приюты, приюты для бездомных животных; борется за права жителей; принимает активное участие в спортивном, культурном и духовном развитии города и так далее, и тому подобное. Возвращаясь к теме о людях со сверхспособностями, наш Железный Валли их не имел, но если бы кто-то додумался написать письмо о присвоении ему статуса «Супермен», я бы с удовольствием его подписала.

И несмотря на явные плюсы, пересыщенные мускулами дяденьки, всё ещё продолжал меня пугать. И Валентин Светов не был исключением. Нет, ну, это надо же нарастить такую гору мышц. Даже Шер на его фоне тот ещё хлюпик. К слову, о Шере, кажется, мы должны были присутствовать здесь вместе. Но Валли вряд ли меня узнает.

— Современное искусство, — повторил мэр. — Я спрашивал вас о нём, — он показал рукой на висевшие на стенах картины.

— А, — скосила я под дурочку не зная, чего от него дальше ожидать. — Вы о нём.

— Да, именно, — Валли шикарно улыбнулся (и совсем не как терминатор)

— Что ж, я… под впечатлением, — не стала я врать. И так уже с целый бассейн наврала, теперь осталось научиться плавать, чтобы выплыть из своего вранья. Иначе есть риск пойти топориком ко дну.

— Вы выглядите просто восхитительно, — польстил мне глава ложным комплиментом.

— Врёте, — не стала я рассыпаться в благодарностях, медленно раскачиваясь на стуле.

— Ну, скажем так, я… под впечатлением от вашего непревзойдённого имиджа! — вывернулся он. — Я очень впечатлительный.

— Да, я, кажется, тоже, — я показательно обвела тяжёлым взглядом стены, а мэр улыбнулся моему тонкому, по словам Леси «дебильному», юмору.

Государственный деятель прошёл в зал и сел напротив, не сводя с меня глаз.

— Как бы то ни было, рад вас видеть, Елена Родионовна, — оу, он меня помнит! — и где ваш муж?