34. ВОЛЬТЕР И РУССО

Как мы уже говорили, спальня в Люсьенне была само совершенство с точки зрения ее расположения и устройства.

Выходившие на восток окна столь плотно закрывались позолоченными ставнями и атласными занавесками, что свету, чтобы проникнуть в спальню, надо было, подобно придворному, обладать правом малого и большого входа.

Летом через невидимые душники в комнату вливался воздух — такой мягкий и чистый, словно его гнала тысяча вееров.

Когда король вышел из голубой спальни, уже минуло десять.

На этот раз королевские кареты были на месте: они ждали во дворе с девяти утра. Самор, скрестив руки на груди, отдавал (или делал вид, что отдает) приказания.

Король прижался носом к стеклу, наблюдая за приготовлениями к отъезду.

— Что это значит, графиня? — осведомился он. — Мы разве не позавтракаем? Похоже, вы хотите отправить меня отсюда на голодный желудок.

— Боже упаси, государь! — отвечала графиня. — Но мне казалось, что у вашего величества назначена в Марли встреча с господином де Сартином.

— Какого черта! — возмутился король. — По-моему, ничего нет проще, чем попросить Сартина приехать сюда, это же рукой подать.

— Ваше величество сделает мне честь, поверив, что эта мысль пришла вам в голову не первому, — с улыбкой сообщила графиня.

— И потом, такое славное утро жалко тратить на дела. Давайте завтракать.

— Тем не менее, государь, вам придется кое-что подписать для меня.

— Насчет графини Беарнской?

— Вот именно. И еще нужно назначить день.

— Какой день?

— И час.

— Какой час?

— День и час моего представления.

— Ей богу, вы заслужили быть представленной, графиня. Назначайте день сами.

— Как можно скорее, государь.

— Так что же, у вас все готово?

— Да.

— Вы сумеете сделать три реверанса?

— Полагаю, да, я ведь упражняюсь уже целый год.

— Платье у вас готово?

— Чтобы его сшить, хватит суток.

— Крестная у вас есть?

— Через час она будет здесь.

— Тогда, графиня, давайте заключим соглашение.

— Какое же?

— Вы не станете больше упоминать о ссоре между виконтом Жаном и господином де Таверне.

— Стало быть, мы приносим беднягу виконта в жертву?

— Совершенно верно.

— Ладно, государь, уговорились… Итак, день?

— Послезавтра.

— Час?

— В десять вечера, как принято.

— Значит, решено?

— Решено.

— Слово короля?

— Слово дворянина.

— По рукам, господин Француз!

С этими словами г-жа Дюбарри протянула Людовику XV свою прелестную ручку, и король соблаговолил пожать ее.

В это утро вся Люсьенна ощущала веселость государя: он уступил в том, в чем уже давно решил уступить, однако выиграл в другом. Дело решилось весьма выгодно, иначе пришлось бы дать Жану сто тысяч ливров с условием, что виконт спустит их на водах в Пиренеях или в Оверни, а в глазах Шуазеля это могло сойти за ссылку. А в запасе еще есть луидоры для раздачи нищим, пирожные для карпов и похвалы для живописца Буше.

Несмотря на прекрасный ужин накануне, его величество позавтракал с отменным аппетитом.

Тем временем пробило одиннадцать. Прислуживая королю, графиня искоса поглядывала на часы, которые, по ее мнению, шли слишком медленно.

Король соизволил заметить, что, если приедет графиня Беарнская, ее можно будет принять в столовой. Но вот и кофе подан, попробован, выпит, а графини Беарнской все нет и нет.

В четверть двенадцатого во дворе раздался стук копыт скачущей галопом лошади. Г-жа Дюбарри вскочила и выглянула в окно.

Гонец от Жана Дюбарри спрыгнул со взмыленного коня.

Графиня вздрогнула, но, не желая выдавать свое беспокойство, чтобы не расстраивать короля, снова села рядом с ним.

Минуту спустя в столовую вошла Шон с запиской в руке.

Отступать было некуда: записку следовало прочесть.

— Что там, умница Шон? Любовное послание? — осведомился король.

— Да, государь.

— От кого же?

— От бедняги виконта.

— Это точно?

— Взгляните сами.

Король узнал почерк, но, решив, что в записке содержится что-нибудь о приключении у деревни Ла-Шоссе, махнул рукой.

— Ладно, этого достаточно.

Графиня сидела как на иголках.

— Записка мне? — спросила она.

— Да, графиня.

— Вы позволите, ваше величество?

— Да, ради Бога. А Шон тем временем прочитает мне «Ворона и Лисицу»[102].

Он привлек Шон к себе, поставил ее меж колен и запел самым, как считал Жан Жак Руссо, фальшивым голосом в королевстве.

Ах, я больше не могу —

Потеряла я слугу…

Графиня отошла к окну и прочла:


«Старую мерзавку не ждите — она заявила, что вчера вечером ошпарила ногу, и не выходит из комнаты. Скажите спасибо Шон, что она вчера прискакала так вовремя. Это все из-за нее: ведьма ее узнала, и теперь наша затея трещит по всем швам.

А прощелыга Жильбер, который всему виной, пусть радуется, что задал стрекача, иначе я свернул бы ему шею. Но если он мне попадется, можете не беспокоиться: я так и сделаю.

Короче, мчитесь немедля в Париж, или мы останемся на бобах.

Жан».


— В чем дело? — спросил король, удивившись внезапной бледности графини.

— Ничего, государь, Жан сообщает о своем здоровье.

— Ну и как, милому виконту уже лучше?

— Лучше. Благодарю, государь. Смотрите-ка, во двор въезжает карета.

— Это наша графиня, не так ли?

— Нет, государь, это господин де Сартин.

— Итак… — начал король, видя, что г-жа Дюбарри направляется к двери.

— Итак, государь, я оставляю вас вдвоем, а сама займусь туалетом, — ответила графиня.

— А как же графиня Беарнская?

— Когда она приедет, я буду иметь честь доложить об этом вашему величеству, — отозвалась графиня, комкая записку в кармане пеньюара.

— Выходит, вы меня покидаете, графиня? — грустно вздохнув, спросил король.

— Сегодня уже воскресенье, государь. Дела, дела, дела!

Г-жа Дюбарри ласково подставила королю свои свежие щечки, на каждой из которых тот запечатлел по горячему поцелую, после чего вышла из комнаты.

— Черт бы побрал все дела и тех, кто пристает с ними! — проворчал король. — Кто только придумал этих министров, портфели и канцелярскую бумагу!

Едва Людовик XV произнес это проклятие, как в двери, противоположной той, куда вышла графиня, появился министр с портфелем в руках.

Король снова вздохнул — еще грустнее, чем в первый раз, и сказал:

— А, это вы, Сартин! Как вы точны!

Произнесено это было таким тоном, что невозможно было понять — упрек это или похвала.

Г-н де Сартин открыл портфель и собрался достать бумаги, но тут раздался скрип колес кареты.

— Погодите-ка, Сартин, — бросил король, подбежал к окну и удивленно воскликнул: — Что такое? Графиня уезжает?

— Да, государь, — подтвердил министр.

— Но разве она не ждет графиню Беарнскую?

— Государь, я склонен предположить, что ей надоело ждать и она отправилась разыскивать ее.

— Однако эта дама сегодня утром должна была приехать сюда.

— Государь, я почти уверен, что она не приедет.

— Вам что-нибудь известно об этом, Сартин?

— Государь, мне следует знать понемножку обо всем, чтобы ваше величество были мною довольны.

— Что же произошло? Расскажите-ка, Сартин.

— Со старой графиней, государь?

— Да.

— То, что обычно происходит, государь: возникли некоторые затруднения.

— Но в конце концов, приедет графиня Беарнская или нет?

— Гм, вчера вечером, государь, это было куда вероятней, чем сегодня утром.

— Бедняжка графиня! — воскликнул король, не в силах скрыть радостный блеск в глазах.

— Ах, государь. Четверной союз и Фамильный пакт[103] — пустяки в сравнении с вопросом о представлении.

— Бедняжка графиня, — покачав головой, повторил король. — Никак ей не добиться своего.

— Боюсь, что нет, государь, хотя ваше величество может разгневаться на меня за такие слова.

— А она была так уверена, что все в порядке.

— Хуже всего для нее то, — заметил г-н де Сартин, — что если представление не состоится до прибытия ее высочества дофины, то, скорей всего, она уже никогда не будет представлена ко двору.

— Вы правы, Сартин, это более чем вероятно. Говорят, моя невестка весьма строга, добродетельна и благочестива. Бедняжка графиня!

— Безусловно, госпожа Дюбарри будет очень горевать, что ее не представили ко двору, но зато ваше величество будет избавлен от забот.

— Вы полагаете, Сартин?

— Ну, разумеется, отпадет повод для зависти, сплетен, лести, злых куплетов и статеек в газетах. Но вот если госпожа Дюбарри будет представлена, это нам обойдется в сто тысяч франков на чрезвычайные расходы по полиции.

— В самом деле? Бедняжка графиня! А ей так этого хотелось!

— Стоит вашему величеству приказать, и желание графини будет исполнено.

— О чем вы, Сартин! — вскричал король. — Бог мой, разве я могу во все это вмешиваться? Могу ли я подписать указ, чтобы все были благожелательны к госпоже Дюбарри? Сартин, вы же умный человек. Неужели вы посоветуете мне ради каприза графини совершить государственный переворот?

— Ни в коем случае, государь. Я просто повторю слова вашего величества: бедняжка графиня!

— К тому же, — продолжал король, — ее положение не так уж скверно. Вам по долгу службы все известно, Сартин. Кто поручится, что графиня Беарнская не передумает? Да и дофина приедет не завтра. У нас в запасе еще четыре дня, прежде чем она прибудет в Компьень. За это время многое может случиться. Ну что, Сартин, будем сегодня работать или нет?

— О да, ваше величество. У меня всего три вопроса.

С этими словами начальник полиции вытащил из портфеля первую бумагу.

— Королевский указ об аресте? — удивился король.

— Да, государь.

— О ком же речь?

— Ваше величество может взглянуть.

— О некоем господине Руссо… Кто такой этот Руссо и что за ним числится, Сартин?

— Как что? «Общественный договор», государь.

— Ах, так это Жан Жак? И вы хотите упрятать его в Бастилию?

— Государь, он постоянно учиняет скандалы.

— А что, по-вашему, он должен делать?

— Впрочем, я и не предлагаю посадить его в Бастилию.

— Зачем же тогда указ?

— Чтобы всегда иметь против него оружие, государь.

— Поверьте, я не слишком-то расположен ко всем этим вашим философам, — признался король.

— И вы совершенно правы, ваше величество, — заметил Сартин.

— Но ведь поднимется крик, а кроме того, мне казалось, что им разрешили жить в Париже.

— Их терпят, государь, но при условии, что они не будут появляться на людях.

— А разве Жан Жак появляется?

— Он только это и делает.

— В своем армянском наряде?

— Нет, государь, мы предписали ему отказаться от этого платья.

— И он послушался?

— Да, но стал кричать, что его преследуют.

— Как же он одевается теперь?

— Обыкновенно, государь, как все.

— Значит, скандал не так уж серьезен.

— Напротив, государь! Как вы думаете, куда ежедневно ходит человек, которому запрещено появляться на людях?

— Должно быть, либо в дом к маршалу Люксембургскому, либо к господину д'Аламберу, либо к госпоже д'Эпине[104]?

— В кафе «Регентство», государь! Каждый вечер он играет там в шахматы, причем исключительно из упрямства, потому что постоянно проигрывает. И теперь мне нужно каждый вечер отряжать туда людей для наблюдения за сборищем около кафе.

— Ну и ну! — воскликнул король. — Выходит, парижане глупее, чем я думал. Пусть их забавляются, Сартин, лишь бы не жаловались на нищету.

— Вы правы, государь, но что если в один прекрасный день ему взбредет в голову произнести речь, как он это сделал в Лондоне?

— А вот тогда это будет правонарушение, причем публичное, и указ об аресте вам не понадобится.

Начальник полиции понял, что король не желает брать на себя ответственность за арест Руссо, и не стал настаивать.

— А теперь, государь, еще об одном философе, — продолжал господин де Сартин.

— Еще об одном? — утомленно переспросил король. — Разве мы с ним не покончили?

— Увы, государь, это они пока еще не покончили с нами.

— И кого же вы имеете в виду?

— Господина Вольтера.

— Он что, тоже вернулся во Францию?

— Нет, государь, но было бы лучше, если бы вернулся, — мы по крайней мере могли бы за ним наблюдать.

— Что же он натворил?

— Это не он, а его поклонники: они хотят воздвигнуть его статую — не больше и не меньше.

— Конную?

— Нет, государь, хотя он, уверяю вас, и покорил немало городов.

Людовик XV пожал плечами.

— Государь, подобного ему не было со времен Полиоркета[105], — продолжал господин де Сартин. — Он повсюду завоевывает умы, лучшие люди вашего королевства становятся контрабандистами, чтобы провезти его сочинения. Недавно я перехватил целых восемь сундуков его книг. Причем два из них были адресованы господину де Шуазелю.

— Все же Вольтер весьма забавен.

— Но между тем заметьте, государь, его намерены почтить наравне с королями — ему решили поставить памятник.

— Не совсем так, Сартин, короли сами принимают подобные решения. А кому поручена работа?

— Скульптору Пигалю[106]. Он поехал в Ферне, чтобы сделать модель. А пожертвования тем временем текут со всех сторон. Уже собрано шесть тысяч экю, причем обратите внимание, государь: подписываться имеют право только литераторы. Все несут деньги. Это настоящая демонстрация. Даже господин Руссо принес два луидора.

— Ну и что же, по-вашему, я должен делать? — осведомился Людовик XV. — Я не литератор, это меня не касается.

— Государь, я намеревался почтительнейше предложить вашему величеству строго пресечь эту демонстрацию.

— Осторожнее, Сартин, не то вместо бронзовой статуи они захотят воздвигнуть ему золотую. Оставьте, пусть их. Боже правый, в бронзе он будет еще уродливей, чем во плоти!

— Значит, ваше величество желает, чтобы все шло своим ходом?

— Поймите, Сартин, «желает» — это не то слово. Разумеется, я хотел бы иметь возможность запретить, но что поделаешь, это невозможно. Прошло то время, когда король мог сказать философскому уму, как Господь океану: «Дальше ты не пойдешь». Бесполезные окрики, удары, не достигающие цели, — это все лишь доказательства нашего бессилия. Давайте отвернемся, Сартин, и сделаем вид, будто ничего не замечаем.

Г-н де Сартин вздохнул и сказал:

— Государь, раз мы не хотим наказывать авторов, давайте хотя бы уничтожим их творения. Вот список сочинений, против которых нужно немедля возбудить судебное дело: одни из них содержат нападки на трон, другие — на религию. Одни мятежны, другие кощунственны.

Людовик XV взял лист и утомленным голосом начал читать:

— «Священная зараза, или Естественная история суеверий», «Система природы, или Законы физического и духовного мира», «Бог и люди: о чудесах Иисуса Христа», «Наставления капуцина из Рагузы брату Пердуиклозо, отправляющемуся в Святую Землю».

Не прочтя и четвертой части списка, король отложил лист, и на его обычно спокойном лице отразились печаль и уныние.

Несколько секунд он сидел в задумчивости, углубившись в себя, словно витая где-то мыслями, потом вздохнул:

— Но это же вызовет всеобщее негодование, Сартин. Пускай пробуют другие.

Сартин с пониманием взглянул на него; Людовик XV любил, когда министры его понимали: это избавляло от необходимости самому думать и действовать.

— Итак, государь, единственное, чего хочет король, это покой? — спросил г-н де Сартин.

Король кивнул:

— Господи, да я ничего больше и не прошу у всех этих ваших философов, энциклопедистов, чудотворцев, иллюминатов, поэтов, экономистов, щелкоперов, которые, взявшись невесть откуда, кишат, пишут, злопыхательствуют, клевещут, высчитывают, проповедуют, вопят. Пускай их увенчивают, пусть ставят им памятники, воздвигают храмы, только бы меня оставили в покое.

Сартин поднялся, поклонился королю и вышел, бормоча:

— К счастью, у нас на монетах выбито: «Domine, salvium fac regem»[107].

Людовик XV, оставшись один, взял перо и написал дофину:


«Вы просили меня ускорить прибытие ее высочества дофины. Я намерен доставить вам эту радость.

Я отдал приказ не останавливаться в Нуайоне, и, следовательно, утром во вторник дофина будет в Компьене.

Сам я буду там ровно в десять, то есть за четверть часа до нее».


— Таким образом, — пробормотал король, — я избавлюсь от этой дурацкой истории с представлением, которая мучает меня больше, чем господин Вольтер, господин Руссо и все бывшие и будущие философы. Пусть теперь это дело решают бедняжка графиня, дофина и дофин. Ей-богу, направим-ка слегка юные души, у которых есть силы бороться, в сторону неприятностей, ненависти и мести. Пусть дети учатся страдать: страдания воспитывают молодежь.

И, обрадованный тем, что так ловко вывернулся из затруднительного положения, уверенный, что теперь никто не сможет его упрекнуть, будто он способствовал или препятствовал представлению, король сел в карету и отправился в Марли, где его ожидал двор.

Загрузка...