Хозяйка скандального салона "Огонек" 3

Глава 2.1 Серые дни

Иногда самая большая победа — это шаг

от кровати до стола. Без аплодисментов,

без триумфальных венков и знамён.

Но сегодня ты просто съешь бульон.

И вернёшься к жизни. Это и будет

САМАЯ БОЛЬШАЯ ПОБЕДА.

Если кто не знал, то у тишины есть свои виды. Например, затишье перед бурей, когда всё живое внезапно замолкает в тревоге перед грядущей природной катастрофой. Есть неловкая пауза, когда двое замолкают, не зная, что ещё можно сказать друг другу. Есть созерцательная тишина, когда наблюдаешь со стороны без желания вмешиваться и анализировать. Есть намеренное игнорирование, когда хочется кого-то наказать, мол, сам виноват, догадайся сам почему.

Но существует особый вид тишины, которая поселяется в доме, когда его хозяин перестаёт быть живым. То есть формально он жив: дышит, ест, спит и даже произносит «спасибо» или «оставьте». Но в этот момент он сильно похож на механическую куклу, которой кончился завод, а её продолжают таскать из угла в угол, усаживать за стол и кормить с ложечки в надежде, что она снова оживёт.

И эта самая тишина поселилась в доме Миррен. В моём доме.

Признаю́сь, я считала себя бойцом, который не остановиться не перед чем в достижении своей цели. Ровно до того момента, пока не обнаружила себя лежащей на полу и уставившейся в одну точку на стене. И сколько я так пролежала, я не помнила. Может, сутки, может, двое, — я не знала. Если быть совсем честной, то не помнила.

После того злополучного разговора с Рэйвеном, когда я упала в обморок в холле, во мне как будто что-то окончательно надломилось. И я сорвалась в бездну под названием «Чёрная Меланхолия».

Первые несколько дней после того, как я пришла в себя, я лежала на кровати, считая мелкие трещинки в потолке. Сил подняться хватало ровно для того, чтобы добраться до уборной и обратно до кровати. Каждую мышцы ломило от тупой боли. Мне это не казалось особой проблемой. В конце концов, не стоило ждать быстрого выздоровления после обрушенной балки. Во всяком случае, я объясняла это себе так. Ровно до тех пор, пока мне не надоело это.

Кровать стала казаться мне чересчур мягкой и жутко неудобной, и вскоре я переселилась на пол.

Я смотрела, как солнечные блики ползут по стене, как под кроватью сгущаются сумерки и превращают ножку от кровати и туалетного столика в расплывчатые тени. Потом закрывала глаза. А когда открывала, то снова видела ту же картину: солнечные «зайчики» по розовым узорам стены, серую тень, а в конце глубокую черноту.

А вскоре я поняла, что совсем ничего не чувствую. Ни-че-го. Пустота поглотила меня, заполонила всё тело от макушки до кончиков пальцев, вытеснила все эмоции, желания, саму жизнь.

— Миледи? — После тихого стука в дверь просунулась голова Минди. — Я принесла свеженький бульон с зеленью. Брюзга сам варил, старался…

Вместо ответа я лишь закрыла глаза. В груди вспыхнула малюсенькая искорка раздражения. Почему они не хотят просто оставить меня в покое? Неужели так сложно — не беспокоить человека, который восстанавливается после травмы?

Но раздражение погасло очень-очень быстро, исчезнув в пустоте.

Горничная, кажется, хотела что-то ещё сказать, но передумала. Поднос звякнул о столешницу, послышались быстрые шаги, а затем снова тишина.

Мысли в голове текли вяло, как густой сироп. Надо бы подняться, съесть хотя бы пару ложек. Надо сделать хоть что-то, кроме, как пялиться в запылённый угол под кроватью, который за это время оброс лохмотьями паутины. А может, она там и была?

Где-то на краю сознания маячил вопрос, который я гнала от себя уже несколько дней, но он всё равно возвращался, назойливый, как муха, бьющаяся о стекло.

А кому надо?

Я зажмурилась, словно это могло помочь спрятаться от собственных мыслей.

Оцепенелый мозг провалился в полузабытье, сквозь которое я слышала приглушённые голоса, но никак не могла разобрать, кто говорит и о чём. Тихое хлопанье двери, — и вот весь мир снова погружался в темнеющую пелену.

Мысли о Рэйвене постепенно тоже исчезли. Слишком уж болезненным оказалось крушение иллюзий. И я никак не могла себе простить того, что позволила раствориться в собственных фантазиях о любви, которая не знает границ. И это я, которая считала, что прекрасно осознаёт истинное положение вещей. Моя же самоуверенность и самонадеянность сыграли со мной злую шутку.

К чести моих слуг, они не оставили меня в тот момент. И Минди, и Карл то и дело тормошили меня, стараясь привести в чувство. Поначалу я очень сильно злилась, что они пытаются достать своими назойливыми вопросами о том, как я себя чувствую, советами, что мне надо прогуляться, встретиться с сёстрами Фурс, которые присылали мне открытки и звали в театр. Потом меня стали раздражать разговоры, что от неразделенной любви ещё никто не умирал и это надо просто пережить. И что обязательно найдётся достойный и порядочный молодой человек, который будет носить меня на руках.

Поначалу я пыталась отвечать. А когда поняла, что это бесполезно и что поток чудесных разговоров не остановить, стала молчать слушать до тех пор, пока они сами собой не иссякли.

Единственный, кто ни в какую не желал затыкаться, — это Ха-Арус.

Вечером после того как Минди оставила бульон на столе, эта демоническая сволочь просочилась сквозь стену и удобненько устроилась в кресле, чтобы в очередной раз поизмываться надо мной. В качестве орудий пыток он выбрал философские рассуждения, от которых захотелось или заткнуть уши, или швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым.

— Любовь, — протянул он, закинув ногу на подлокотник и вертя в пальцах мой нераспечатанный флакон духов, — это такая забавная штука. Люди называют любовью что угодно: похоть, жалость, привычку, страх одиночества, желание обладать. А потом страдают, когда выясняется, что настоящее чувство требует чуть большего, чем просто бабочки в животе и учащённое сердцебиение.

Я молчала, наблюдая, как маленький паучок перебирает лапками по паутинке.

— Вы знаете, в чём ваша проблема, моя дорогая? — продолжал он, не дожидаясь ответа. — Вы слишком много думаете. Вы пытаетесь понять, почему он выбрал другую, а не вас. Вы так самозабвенно себя бичуете этим вопросом в надежде, что он обязательно оценить вашу жертвенность и примчится, чтобы спасти вас. Этакий герой любовного романа, который всегда на коне. Но какими бы сладостными ни были ваши страдания, это не изменит реальности.

— Какой? — выдавила я из себя не оборачиваясь.

— Того, что он женится на другой, — весело ответил Ха-Арус. — А вы просто лежите на полу и пускаете слюни на ковёр вот уже вторую неделю подряд.

Я сжала кулаки под одеялом.

Ха-Арус бил словами, как не жаловал. И это раздражало, злило, и я не знала почему. Хотя положа руку на сердце, я всё же нашла в себе смелость признать: меня больше всего злило то, что он прав.

Рэйвен не придёт. Он не бросит свою невесту, не станет меня спасать. Он дракон. А драконы в первую очередь поступают так, как им велит их собственный свод законов, в котором их растили. Их правила превыше всего. И сказки о вечной любви сквозь миры и жизни — для них лишь сказки, не имеющие ничего общего с реальностью.

— Вас не столько задевает, что он женится на другой, — между тем продолжал Ха-Арус, — сколько то, что вы осмелились пойти наперекор традициям и законам, а он — нет. Вы почему-то уверены, что ван Кастер обязан соответствовать вашему внутреннему представлению о нём. А когда вы поняли, что это не так, то по какой-то неведомой причине решили наказать себя. И вот у меня вопрос: почему за действия другого вы решили наказать себя?

Хороший вопрос. Правильный. Насколько правильный, что невольно возникло ощущение, будто этот подлец ткнул острой иглой в гноящуюся рану и с садистическим удовольствием ковырял в ней.

— Уйди, — тихо прошептала я. — Просто уйди. Я не хочу больше говорить.

Вздохнув, Ха-Арус поднялся с кресла и присел на корточки рядом со мной. Холодная ладонь легла мне на лоб. От неожиданности я вздрогнула, но не отстранилась.

— Знаете, что самое страшное в меланхолии? — тихо произнёс он, и в его голосе не было обычной издёвки. — Не боль и даже не пустота, которая будто поглощает изнутри. А то, что ты перестаёшь верить, что когда-нибудь снова сможешь что-то чувствовать. Тебе кажется, что вот так и будешь существовать — ни живой, ни мёртвой, — до конца своих дней.

Я закрыла глаза. Из-под ресниц предательски выкатилась слеза и поползла по виску.

— Но это неправда, — продолжал он. — Это всего лишь ловушка, в которую попадает измученный разум. Вы устали, Эвелин. Устали бороться, устали принимать решения, устали быть сильной. И это нормально. Иногда душе тоже нужен отдых.

— Я не знаю, что со мной. Я не знаю чего хочу. Не знаю, что чувствую. Вообще ничего не знаю.

— Тогда не знайте. Дайте себе право не знать. Не всё в этом мире требует немедленных ответов.

Он убрал ладонь. Холод отступил, оставив после себя странное, почти успокаивающее ощущение.

— А пока, — в голосе Ха-Аруса снова проскользнули привычные насмешливые нотки, — съешьте этот несчастный бульон, пока он не превратился в студень. Брюзга каждый вечер рыдает на кухне, глядя на нетронутые тарелки. Вы же не хотите довести домового до нервного срыва?

— Манипулятор, — прошелестела я и втянула носом пыльный воздух.

— Разумеется, — согласился он. — Но я о многом не прошу. Просто бульон. А там можете снова ложиться на пол и пускать слюни на ковёр. Уж этого вам никто не запретит.