Искупление сына Одина

Глава 10. Шторм и кости моря

Утро почти не отличалось от ночи: просто тьма стала светлее, а волны — виднее. Серое, тяжелое небо давило сверху, сливаясь у горизонта с таким же серым морем, и только белёсые гребни показывали, где заканчивается одно и начинается другое. Холодный ветер не унимался с вечера, тянул парус так, будто хотел вырвать мачту с корнем, пробирался под мокрую одежду, с хрустом сушил на лице соль. Вода глухо шлёпала о борта, иногда с силой вбиваясь в них, и драккар отвечал ей скрипом, словно живое существо, недовольно ворчащее на каждую волну.

Корабль жил своим ритмом — длинным, тяжёлым дыханием дерева и людей, и каждый на борту был всего лишь ещё одной жилой в его деревянном теле. Гребцы тянули вёсла в такт коротким командам рулевого; те, кто сейчас отдыхал, сидели, прижавшись к борту, но даже их тела подрагивали в унисон с движением корабля. Тор уже меньше прислушивался к тошноте. Она всё ещё сидела где-то под рёбрами, перекатываясь к горлу при каждом особенно сильном крене, но больше не заслоняла собой весь мир. Руки привыкали к веслу, кожа на ладонях грубела, под тонкими трещинами проступала соль, мышцы жгло, но это жжение казалось теперь честным, заработанным. Каждый рывок отдавался в плечах, в спине, в боку — и эта боль была понятнее любой божественной молнии.

Мужчины говорили мало, экономя дыхание и слова. Вместо привычных для деревни перебранок и шуток над двором звучали только резкие выкрики рулевого: «Ровнее!», «Держи!», «Не сбивайся!» — да тяжёлое, синхронное сопение гребцов. Иногда кто-то коротко ругался, когда волна особенно сильно била в борт или остывшие пальцы плохо хватали древко, но крик сразу глох под шумом ветра. Тор ловил себя на том, что его собственные движения всё меньше выбиваются из общего такта: тело, ещё недавно чужое, начинало подстраиваться под ритм драккара, как когда-то под гул грома.

Впервые за всё время на земле он ощущал знакомое чувство: вот есть цель, и вот есть путь к ней. Цель — чужой берег, пока ещё спрятанный за серой линией горизонта и словами Бьёрна о монастырях и высоких стенах. Путь — прямая, упрямая линия по чёрной воде, без обходных дорожек, без божественных троп. Только море, парус, вёсла и стиснутые зубы. Разница была в том, что раньше он стоял над бурей, глядя на волны сверху и играя с молниями, как с игрушками. Теперь он сидел внутри этой серой качки, как простой моряк, чьи ноги скользят по мокрым доскам, а руки ноют от тяжести дерева. И море в любой миг могло сломать ему шею так же легко, как любому рядом, — не спрашивая, был ли он когда-то богом, или всегда был лишь мальчишкой, которого выбросило на берег и снова потащило с собой.

К полудню небо потемнело, будто кто-то накинул на него старую, нечищеную шкуру. Серый свет стал гуще, тяжелее, и грань между небом и водой ещё больше смазалась. Ветер усилился, рванул парус так, что тот загремел снастями, и драккар начал рыскать, как живой зверь, недовольный невидимым поводком. Корабль то вздрагивал, то уходил боком от волны, и Тор почувствовал, как доски под ногами перестали быть хоть сколько-нибудь предсказуемыми.

Рулевой, вцепившийся в румпель, во всё горло крикнул, чтобы часть людей поднялась к мачте. Несколько моряков рванулись вперёд, хватаясь за верёвки. Над головами спрыгнули мокрые грубые канаты, пальцы врезались в них, тянутый парус зарычал, когда его начали притягивать, не давая ветру разодрать ткань в лоскуты. Тор, спотыкаясь на крене, тоже ухватился за один из шкот, чувствуя, как верёвка обдирает кожу на ладонях до живого.

Волны стали выше, гребни их побелели, как старые шрамы. Они поднимались сбоку, на миг заслоняя собой весь мир, а потом срывались, падая на борт тяжёлыми шлепками. Вода перелетала через край, заливала палубу, холодными плетьми била по ногам. Корабль стонал — глухо, протяжно, будто старое дерево, жалующееся на каждый удар, но всё же держащееся.

Тор чувствовал, как каждое движение судна проходит по его позвоночнику. Будто невидимая рука брала его за плечи и встряхивала снова и снова, вытряхивая из него остатки гордости и всех тех слов, которыми он когда-то бросался в Асгарде. Здесь громом командовало море, а не он. Каждый новый крен, каждый удар волны напоминал, что у воды свои законы и ей безразлично, кем ты был раньше.

Старый Бьёрн, сидевший ближе к носу, сплюнул за борт и коротко бросил:

— Это ещё не шторм, мальчишки. Это море зубы показывает. Просто проверка.

Но в его хриплом голосе, привыкшем смеяться над чужим страхом, слышалось то самое напряжение, от которого у старых моряков чуть сужаются глаза. И от этого слова «проверка» прозвучали не утешением, а предупреждением: настоящее ещё впереди, и то, что кажется сейчас страшным, скоро станет только прелюдией к тому, что море действительно умеет делать с людьми и деревом.

Когда первая по-настоящему крупная волна ударила в борт, звук был такой, будто в драккар швырнули целую скалу. Корабль дёрнуло в сторону, и он накренился так сильно, что на миг показалось: ещё чуть-чуть, и тяжёлый, промокший до костей зверь из досок и железа ляжет на бок. Вода рванулась на палубу, холодной стеной пролилась по ногам, с хрустом прокатилась между скамьями, унося обронённые вещи. Люди инстинктивно схватились за всё, до чего могли дотянуться: за скамьи, за стойки, за вёсла. Один из юнцов не удержался и прокатился по палубе, как мешок с зерном, с глухим стуком ударившись о борт.

Тор ухватился за край своей скамьи, пальцы автоматически вцепились в мокрое дерево. В следующую секунду он отчётливо почувствовал, как ноги у него соскальзывают по залитым водой доскам. Драккар накренился ещё сильнее, и мир перевернулся: небо оказалось сбоку, борт — почти под грудью, а совсем рядом, буквально в вытянутой руке, раскрылась чёрная, пенящаяся пасть воды. Соль ударила в глаза, брызги с силой хлестнули по лицу. На один ужасно длинный миг он увидел своё собственное падение — точно так же, как тогда, когда Асгард выбросил его в ледяную бездну.

Хватка на скамье ослабла, ладонь соскользнула. Тело поехало к борту, будто его кто-то толкнул в спину. Спина почувствовала пустоту за краем, ноги уже почти оторвались от палубы. Внутри всё сжалось от яростного, холодного страха — не божественного, высокомерного, а самого простого, человеческого: сейчас его просто смоет, переломает о вёсла и доски, а потом сожрёт море, даже не запомнив имени.

Чья-то рука — сильная, грубая, натруженная — ухватила его за ворот мокрой рубахи. Хлопок ткани по коже, резкий рывок назад — и мир снова дёрнулся, возвращаясь на место. Тор с силой врезался спиной в борт, так, что воздух вышибло из груди, а по рёбрам пошла тупая боль. Драккар выровнялся, волна скатилась обратно, оставив по колено воды на палубе, но он уже был внутри, а не за краем.

Он поднял голову, отфыркиваясь, тяжело хватая воздух. Над ним, опираясь одной рукой о стойку, стоял Торстейн. Вода стекала с его плаща, волосы прилипли к вискам, на лице тёмными пятнами ложились капли. Глаза смотрели жёстко, прищуренно, в них не было ни тени облегчения.

— Мне не нужны утонувшие целители, — процедил он, отпуская ворот. — Хватит с нас той рыбы, что и так кормит море. Не вздумай падать за борт, пока я за тебя отвечаю.

Слова были как пощёчина. Не благодарность, не «я спас тебя», а чистая злость человека, которому только что добавили лишнюю заботу там, где и без того хватает смертельных щелей. В его голосе звенело раздражение на того, кто едва не превратился в ещё один труп для моря и в лишний груз на совести ярлова сына. Никакого тепла, никакой дружбы — только холодное, злое: «Не смей умирать тут, где мне потом разгребать».

Тор сглотнул, чувствуя, как рубаха жжёт на горле, где только что тянулась его рука. Страх ещё шевелился где-то под рёбрами, но поверх него поднималось другое — жёсткое, упёртое. Он снова вцепился в край скамьи, чувствуя, как дрожат пальцы, и опустил взгляд к чёрной воде за бортом. Море показало зубы и почти ухватило его, но он остался на палубе — не своим трудом, а чужой рукой. И от этого внутри закипела злость уже не только на воду, но и на себя: если он действительно хочет быть воином, а не обузой, то не имеет права висеть над бортом, как лишний груз, которого кто-то должен каждый раз вытаскивать обратно.

Туча опустилась так низко, что казалось, до неё можно дотянуться копьём. Небо стало тяжёлым, почти осязаемым, словно над драккаром натянули тёмный шатёр из сырой шерсти. Свет исчез, всё вокруг приобрело свинцовый оттенок: лица, волны, мачта, даже белая пена у борта казалась грязно-серой. Воздух уплотнился, в нём ощущалась та самая предгрозовая натянутость, которую Тор знал лучше любого смертного. Раньше именно так начинался его собственный смех — громовой, с молниями в придачу.

Он поднял лицо к небу, щурясь от солёных брызг и первых тяжёлых капель. Внутри, по старой привычке, он потянулся туда, вверх, к тучам, ожидая хотя бы искры прежней силы, хотя бы тонкого шороха отклика в глубине облаков. Когда-то стоило ему захотеть — и воздух трескался, как сухая кора, волосы вставали дыбом у всех, кто был рядом, молния искала путь к его руке.

Теперь не пришло ничего. Ни треска, ни дрожи в костях, ни привычного тяжёлого гула, который раньше поднимался из глубины мира, откликаясь на его волю. Только холодные капли дождя, острые, как мелкие камни, впивающиеся в кожу лба и щёк. Туча гремела где-то далеко своим собственным, глухим голосом, но этот голос не имел к нему никакого отношения. Гром был там, наверху, а он — здесь, на раскачивающейся доске над чёрной водой.

Тор внезапно отчётливо ощутил себя лишённым не только молота, но и самого права говорить со стихией, с которой был так долго связан. Словно его вытолкнули не просто из Асгарда, но и из самого круга тех сил, что командуют ветром, дождём, огнём. Шторм рождался и жил сам по себе, как зверь, который больше не признаёт прежнего хозяина.

Это было унизительно до тошноты — смотреть, как старый знакомый тебя больше не узнаёт. Волны поднимались, били в борт, ветер выл в снастях, молнии вспыхивали в толще туч, а он оставался всего лишь одним из мокрых, уставших людей на палубе, которые могли только подтянуть плащ повыше да вцепиться в край скамьи. Когда очередная вспышка разорвала тьму где-то сбоку, Тор не почувствовал ничего, кроме тупой, жгучей пустоты под рёбрами. Там, где раньше жила сила грома, теперь было только человеческое сердце, которое билось всё быстрее, как у любого смертного, оказавшегося посреди шторма, на милость моря и чужих, равнодушных туч.

На очередном сильном рывке драккара волна ударила так, будто под днище подложили плечо великана. Корабль резко вскочил, потом провалился вниз, и ряды гребцов повели, как траву под ветром. Один из мужчин на средней скамье не успел ухватиться: его ноги соскользнули по мокрой палубе, тело повело в сторону, и голова с глухим треском ударилась о край скамьи. Звук резанул сквозь гул шторма — короткий, страшно чёткий.

Мужчина рухнул на палубу, как мешок с мокрой мукой. Вода тут же лизнула его лицо, смывая кровь, потянувшуюся по виску тонкой струйкой. Красное размывалось в солёной пелене, исчезало в щелях между досками. Глаза гребца открылись, но взгляд был мутным, блуждающим; зрачки не держали точку, плескались из стороны в сторону, как обломки на волнах.

— Череп разбил! — выкрикнул кто-то, перекрывая вой ветра. — До утра не доживёт, море заберёт!

Несколько рук уже тянулись, чтобы оттащить его ближе к борту — подальше от вёсел и работы, ближе к тому месту, откуда легче будет потом сбросить тело, если оно остынет. Шторм не любит лишних грузов.

Тор, сам едва удерживаясь на ногах, отбросил рукой верёвку, за которую держался, и подался вперёд. Палуба под ним жила своей жизнью: то взлетала под коленями, то уходила вниз, заставляя пальцы судорожно цепляться за мокрые доски. Он почти полз, ощущая под ладонями дрожь древесины, передающую каждый удар волны.

— Уберите руки, — рявкнул он тем, кто пытался перетащить раненого. — Не трясите его.

Его едва услышали, но в толчее освобождалось узкое пространство. Тор опустился на колени рядом, холодная вода мгновенно пропитала штаны, словно море пыталось через ткань добраться и до него. Он подхватил голову мужчины, удерживая её от тряски, и увидел широко распахнутые глаза, в которых плавало только тусклое, бессмысленное свечение.

Кровь теплилась под пальцами у виска, биение вены было неровным, рваным. Тор вдохнул, чувствуя, как шторм давит ему в спину, и положил обе руки на голову раненого — одна на затылок, другая на лоб, почти закрывая рану.

Тёплая тяжесть силы поднялась из груди медленно, будто пробивая себе дорогу через холод, соль и страх. Сначала она была слабой искрой, но потом разрослась, стала похожа на тяжёлый, густой поток, наливающийся от сердца к плечам, к локтям, к пальцам. Руки налились тяжестью, дыхание перехватило, словно кто-то стянул ему грудь ремнём.

Мир сузился до одного лица — бледного, мокрого, с грязью и кровью, смешанными в кашу на коже. До хриплого дыхания, цепляющегося за грудь. До пульса, бьющегося под кожей, хаотично, как испуганная птица. Тор перестал слышать крики, удары волн, даже собственный страх. Был только этот разбитый череп и яростное, упрямое желание не отдать его морю.

Под пальцами, под костью, что-то будто дрогнуло. Внутри головы раненого боль затрепетала, как натянутая струна, и Тор почувствовал, как его собственная сила входит в эту трещину, заполняет её, заставляет стихать. Время растянулось: несколько вдохов казались вечностью. Волны по-прежнему били в борт, корабль стонал, но где-то внутри этого хаоса выравнивался один-единственный тон — удар сердца раненого, становящийся ровнее.

Когда драккар чуть успокоился между двумя особенно сильными валами, Тор медленно отнял руки. Пальцы дрожали, словно он только что сам головой принял удар о скамью. Мужчина под ним моргнул — раз, второй. Взгляд перестал плавать, зацепился за лицо Тора, и на миг в глазах мелькнуло осознание: он здесь, он жив.

На лбу, там, где должна была зиять разбитая кожа, остался только ровный, свежий шов — розоватая полоска на бледной, мокрой коже. Кровь больше не текла, лишь смешивалась с водой, смывая последние следы.

— Дыши. Лежи, — выдохнул Тор хрипло, чувствуя, как у него самого подкашиваются руки.

Кто-то рядом с уважением присвистнул, кто-то перекрестил воздух, но его сил уже не хватало, чтобы вслушиваться в слова. Его собственный мир сузился до глухого гудения в ушах и тяжести в груди, вычерпавшей из себя ещё один ковш силы и выплеснувшей его в чужую, теперь чуть более упрямую жизнь.

После исцеления Тор откинулся к борту, словно кто-то вырвал клин, который до этого держал его прямо. Доски под лопатками были мокрыми и холодными, как камни у кромки зимнего фьорда. Собственное тело казалось пустым, вычерпанным до дна, будто из него ковшом вытащили всё тепло и бросили в море. Руки дрожали так, что он едва мог сжать пальцы в кулак; каждый новый толчок корабля отзывался в нём неприятной внутренней дрожью, заставляя зубы сжиматься до боли.

Он чувствовал на себе взгляды. Кто-то смотрел благодарно — коротко, без слов, просто задерживая глаза на нём дольше, чем на остальных. Кто-то — настороженно, словно прикидывая, не слишком ли опасно иметь на борту того, кто способен вытащить человека из рук смерти, но сам после этого едва стоит. А в некоторых зрачках проступало то самое суеверное уважение, каким в Хассвике одаривали вёльв и людей, стоящих слишком близко к богам и их прихотям: будто к человеку, но уже наполовину к знаку.

Гребца, которому он только что залатал голову, уложили ближе к мачте, подложив под него свёрнутый плащ. Тот уже пытался приподняться, бормоча, что может вернуться к вёслам, но его мягко, почти ласково, придавили обратно к палубе: шторм и без того забрал у них слишком много сил, чтобы ещё и спорить с глупостью спасённых. Тор мельком встретился с ним взглядом и увидел в нём ту самую тихую благодарность, какую однажды уже видел у Ивара, — без клятв, без громких слов, только твёрдое «ты мне жизнь вернул».

Торстейн лишь коротко кивнул в сторону Тора, отмечая, что гребец жив и в сознании. В его голосе, когда он бросил через плечо: «Этот ещё нужен на весле», — не было ни особого тепла, ни восхищения. Просто факт, который он тут же передал рулевому, переключившись на команды, будто ничего особенного не произошло: держать нос по ветру, не давать драккару становиться боком к волне, следить за парусом. Для него чудо исцеления было ещё одним инструментом — полезным, но не поводом менять выражение лица.

Шторм постепенно начал отступать. Глухие удары по борту стали реже, тяжёлая ярость волн сменилась вязкими серыми валами, которые ещё пытались поддевать драккар, но уже без прежней злобы. Небо по-прежнему висело низко, но в нём появились более светлые полосы, как шрамы на старой коже. Люди на борту дышали так, будто только что выбрались из драки с невидимым чудовищем: тяжело, сипло, но живые.

К вечеру тучи чуть разошлись, обычный сырой свет вернулся к воде и доскам. Тор сидел, привалившись к борту, и медленно приходил в себя, чувствуя, как к пальцам по капле возвращается слабость вместо силы. Он понимал: море приняло его в этот раз — не утянуло в свою чёрную глотку, не разбило ни кость, ни череп. Но плату оно взяло щедрую: не только в его силе, вытянутой до последней капли, а ещё и в том куске уверенности, что он всё ещё хоть на полшага выше остальных. Теперь, глядя на уставшие лица гребцов, Тор ясно ощущал: в глазах шторма он такой же, как они. И жить ему дальше придётся не памятью о громах, а тем, что он сумеет сделать здесь, среди мокрых досок, соли и людей, которые верят в него не как в бога, а как в того, кто хоть иногда может вырвать кого-то из зубов моря.