Искупление сына Одина

Глава 4. Кровь двора

Утром Тора выгнали во двор длинного дома, и холодный воздух полоснул по лицу. Земля под ногами была утоптана ногами и копытами, местами серела засохшей грязью и старыми пятнами крови. Люди уже стояли полукругом, притихшие и сосредоточенные, как перед обычным, но важным делом.

В центре двора стоял мужчина в рваной рубахе, с руками, связанными за спиной грубой верёвкой. Тощие плечи подрагивали, на щеке темнел свежий синяк. Кто-то рядом с Тором шепнул, не особенно скрываясь, что это трэл, пойманный на краже: отложил часть рыбы, хотел утаить для больной жены и детей. В голосе не звучало ни сочувствия, ни презрения — просто факт, как про размер улова.

Ярл Сигмунд вышел вперёд, шаги его были ровными, тяжёлыми. Он остановился напротив связанного, оглядел его с головы до ног, будто прикидывал, сколько ещё работы можно выжать из этого тела.

— Говорят, ты утаил рыбу, — произнёс ярл. — То, что принадлежит мне и деревне.

Трэл сглотнул, глухо хрипнул:

— Господин… жена хвора, кашляет кровью, дети голодны… я думал…

— Ты думал о своих, а не о всех, — перебил Сигмунд, не повышая голоса. — Если каждый трэл начнёт так думать, Хассвик будет есть воздух.

Короткий смешок прошёл по рядам. Кто-то буркнул, что «сам виноват», кто-то только пожал плечами. Для двора это было не трагедией, а нарушением порядка.

— Наказание будет при всех, — сказал ярл. — Чтобы другим неповадно. Выпороть.

Двое мужчин подтащили трэлла к низкому столбу; верёвку протянули через перекладину, прижав его грудью к шершавому дереву. Рубаху рванули по шву, обнажив спину — худую, со старыми белёсыми рубцами.

Толстая плеть в руке дружинника свистнула в воздухе и с глухим хлопком легла по коже. Тело дёрнулось, пальцы связанных рук судорожно сжались. На спине тут же проступила ярко-красная полоса. Второй удар лёг выше, третий — косо, пересекая предыдущие. Кожа лопалась, тонкие струйки крови потянулись вниз, смешиваясь с грязью у ног.

Голос трэлла постепенно срывался с глухого рычания на короткие, рваные крики. Люди вокруг почти не морщились. Женщина рядом с Тором отвела взгляд, но мальчишка у её юбки, вытянув шею, смотрел не отрываясь, будто на урок. Один из мужчин усмехнулся:

— Дёшево отделался. Ярл мог и на колья отправить.

Тор молча следил, как плеть снова и снова врезается в спину раба, оставляя новые кровавые полосы. Ещё недавно такая сцена показалась бы ему всего лишь справедливым наказанием для слабого смертного, посмевшего нарушить порядок. Теперь же, стоя рядом, слыша каждый хриплый вдох, он видел, как кровь впитывается в землю двора так же буднично, как проливается кровь рыбы у причала. Люди вокруг не ждали грома и не просили пощады — для них всё происходящее было обычным утром Хассвика.

На каком-то ударе трэл уже не закричал, а просто согнулся почти пополам, повиснув на верёвке, как тряпичная кукла. Спина была сплошным красным месивом, отдельные полосы слились, кровь тонкими дорожками стекала по бокам, капала на утоптанную землю. Мужчина тяжело дышал, каждая судорожная попытка вдохнуть превращалась в хрип.

Тор, до этого смотревший скорее на руку с плетью, чем на того, кто её принимает, вдруг поймал его взгляд. Трэл поднял голову, будто сил у него осталось только на это движение, и их глаза встретились поверх столба. В этом взгляде не было ни покорности, ни слепой, звериной ненависти к тем, кто стоял вокруг. Только тяжёлая, выжженная до дна усталость человека, который слишком давно перестал верить в справедливость — богов, ярлов или моря.

Где-то сбоку одна из женщин отвернулась, прижимая к себе ребёнка. Но большинство продолжало смотреть, не отводя глаз, словно хотели убедиться, что наказание доведут до конца, что порядок в Хассвике останется крепким, как доски на причале. Кто-то тихо пересчитал удары, кто-то поджал губы, но никто не сделал шага вперёд.

Имя всплыло само собой, шёпотом из толпы: Ивар. Кто-то из мужчин бросил его вполголоса, вспоминая, как тот чинил сети у причала, как таскал воду для всего двора. «Ивар-рыбак», «Ивар-тихий» — слова проскользнули в воздухе, словно про обычный, давно знакомый предмет. Для деревни он был частью двора, как столб, к которому его сейчас привязали.

Тор ощутил странный жар под кожей, не похожий на привычный боевой азарт. Не тот огонь, что поднимается перед битвой, зовёт к удару и крови, а другой — сухой, колючий, будто в грудь насыпали горячего песка. Каждый свист плети, каждый глухой хлопок по чужой спине отзывался в его собственном теле фантомной болью, хотя его кожа оставалась целой. Будто верёвка проходила одновременно и по Ивару, и по нему.

Он стиснул зубы так, что заболела челюсть. Сын грома, бог, привыкший смотреть на чужую боль сверху, вдруг понял, что не может просто отвести взгляд и решить, что так надо. Внутри поднималось новое, незнакомое чувство — тяжёлое, липкое, с горьким привкусом. Несправедливость. Слово, которое раньше казалось ему жалобой слабых, сейчас вдруг обрело вес.

Но Тор стоял молча. Он не двинулся, не сказал ни слова, не шагнул между плетью и спиной трэлла. Он ещё не знал, что делать с этим жгучим ощущением, не умел превращать его ни в гром, ни в поступок. И пока он молчал, плеть в последний раз прошла по разодранной спине Ивара, а кровь впиталась в утоптанную землю двора, как впитывалась всегда — без песен, без молний, просто часть жизни Хассвика.

Когда плеть наконец замолчала, верёвку ослабили, и трэл сполз вниз, сначала на одно колено, потом на другое. Он не падал в грязь лицом — просто не мог держать себя ровно. Спина под рваными краями рубахи была сплошной красной корой, влажной, блестящей. Дыхание рвалось из груди хрипами, как у выбившейся из сил собаки.

Рядом с Тором стоял Торстейн. Он наблюдал за наказанием не с любопытством мальчишки, а с вниманием хозяина, который следит, чтобы дело довели до конца. Когда трэл качнулся и опёрся руками о землю, Торстейн криво усмехнулся.

— Кто ворует у своих, — сказал он достаточно громко, чтобы его услышали, — заслуживает куда большего, чем плеть. Радуйся, Ивар, ярл сегодня встал добрым.

В его голосе не было ни сомнения, ни внутренней борьбы — только твёрдая уверенность человека, выросшего в доме, где порядок важнее жалости. Для него это было не жестокостью, а правильным ходом: как вовремя подлатать лодку, пока она ещё держится на воде.

Тор почувствовал, как у него невольно дёрнулся уголок брови. Лоб нахмурился сам, до слов. Жар под кожей стал сильнее, и он чуть сжал пальцы в кулаки. Торстейн заметил это почти сразу — взгляд его скользнул по лицу найденыша, цепко, как по щиту в поисках трещины.

— Что, «мальчишка с берега», — язвительно протянул он, — северные зимы кажутся тебе слишком колючими? Мягок для наших порядков?

Пара человек рядом хмыкнули, один из дружинников бросил на Тора быстрый взгляд, будто уже ожидая, что тот стушуется или промолчит. Но слова сами поднялись к горлу, раньше, чем он успел их обдумать.

— Сила не в том, чтобы бить связанного, — выдохнул Тор, глядя на спину Ивара и только потом на Торстейна. — Это может любой, у кого в руках плеть.

Фраза прозвучала не громом, как ему хотелось бы, а хрипло, чуть ниже обычного голоса. Но её хватило. Несколько человек вокруг настороженно повернули головы. Взгляды стали тяжелее: кто-то удивился, кто-то прищурился, будто решая, не слишком ли много позволяет себе чужак, едва вчера вытащенный из моря.

Торстейн приподнял подбородок, в глазах мелькнула холодная искра.

— Любой, говоришь? — тихо повторил он. — Любой здесь знает, что бывает, когда слабый тянет к себе больше, чем ему положено. Если ты собираешься учить нас силе — сначала попробуй не упасть от ведра воды.

Напряжение повисло между ними, как натянутая тетива. Тор уже собирался ответить — чувствовал, как слова, острые, как лезвие, поднимаются из груди. Но в этот момент Сигмунд, стоявший чуть впереди, медленно обернулся.

Взгляд ярла был коротким, но в нём было достаточно стали, чтобы перерубить любой спор. Он не сказал ни слова, не повысил голоса — просто задержал глаза сначала на сыне, потом на Торе.

В этом молчаливом предупреждении читалось ясно: наказания и порядок в Хассвике — его дело, не мальчишеских языков, не чужих эмоций. Торстейн первым отвёл взгляд, чуть дёрнув плечом. Тор почувствовал, как слова внутри будто ударились о холодный камень и рассыпались.

Люди вокруг зашевелились, кто-то уже тянул Ивара от столба, кто-то разворачивался к своим делам. Мгновение, когда его возмущение едва не прорвалось наружу, прошло, оставив в груди тяжёлый осадок: он впервые сказал вслух то, что раньше просто отбрасывал, — и сразу столкнулся с тем, что в этом дворе слова значат меньше, чем право ярла на плеть.

Через пару дней Хассвик жил так, будто никаких криков на дворе и крови на спине Ивара не было. Мужчины сидели у стен, чинили сети, пропуская грубые верёвки через тёмные, потрескавшиеся пальцы. Женщины у очага мешали похлёбку, от котлов шёл пар с запахом рыбы и ячменя. Дети носились по двору, визжа и смеясь, как стая чайек над водой: кто-то играл в драку палками, кто-то гонял деревянное колесо.

Один из мальчишек, рыжий, веснушчатый, в короткой, наспех подпоясанной рубахе, полез на крышу сарая. Он ловко карабкался по перекладине, придерживаясь за край крыши, ругаясь на мокрый, тяжёлый снег, который провисал сугробами над входом. Тор краем глаза видел, как тот, ухватившись руками за край, подтянулся, встал, выставив вперёд босую ногу.

Всё произошло слишком быстро. Доска под ногой мальчишки хрустнула, снег вместе с ним поехал вниз. Удар был глухим, коротким, как если бы мешок с зерном сбросили с телеги на землю. Но к этому глухому звуку примешался крик — пронзительный, детский, режущий по двору так, что даже собаки на цепях залаяли по-новому.

Люди обернулись почти одновременно. Кто-то выругался, кто-то уже побежал к сараю. Тор тоже двинулся вперёд, хотя тело всё ещё ныло после работы и наказаний. Мальчишку уже поднимали с земли: ноги у него висели странно, голова безвольно откинулась назад. Губы были приоткрыты, дыхание рвалось короткими, хриплыми рывками, будто воздух застревал где-то в горле.

Ребёнка перенесли в дом, положили на лавку ближе к очагу. Над ним склонилась женщина с распущенными волосами — мать, по тому, как она дрожащими руками пыталась поправить ему плечо, будто это всего лишь ушиб. Тор стоял у порога, не решаясь подойти ближе, но видел всё, как на ладони: шея мальчишки лежала под неестественным углом, глаза смотрели в потолок, не моргая, только иногда дёргались, словно что-то невидимое шарило внутри.

В воздухе стояли всхлипы. Мать тихо плакала, прижимая ладонь к губам, чтобы не завыть громко. Старуха у очага качала головой, бормоча, что «такова воля богов» и что «глупые ноги часто идут раньше головы». Мужчина, видимо отец, стоял, сжав кулаки так, что побелели костяшки, но ни слова не говорил — только смотрел, как грудь мальчишки поднимается всё реже и тяжелее.

Тор чувствовал, как внутри у него поднимается тяжёлая, вязкая волна злости. Он уже знал, что в этом слабом теле живёт странный дар — лечить раны, затягивать порезы, успокаивать лихорадку. Пальцы сами тянулись вперёд, к горлу мальчишки, к его груди, к тому месту, где жизнь ещё цеплялась за тело. Но взгляд, брошенный мельком, был беспощаден: сломанная шея, дыхание, рвущееся хрипами, стеклянный страх в глазах. Это был тот случай, когда даже боги не любят вмешиваться.

Он стоял у порога, стиснув зубы, и казалось, что каждый судорожный вдох ребёнка отзывается у него в груди. Не громом, не желанием ударить, а бессильной злостью на всё сразу: на хлипкую доску, на мокрый снег, на слова о «воле богов», сказанные так, словно этим можно залатать треснувшую кость. На самого себя — за то, что не может протянуть руку и просто вернуть жизнь, как раньше, одним усилием.

В какой-то момент хрипы стали тише. Мать вскинула голову, будто надеясь, что это к лучшему, но через миг поняла — грудь мальчишки больше не поднимается. Кто-то перекрестил воздух ладонью, кто-то повторил то же самое «так должно было быть», уже без особой убеждённости.

Тор продолжал стоять у порога, словно его прибило гвоздём к этому месту. Он видел, как жизнь ушла из маленького тела так же буднично, как уходит тепло из остывающего очага. Никакого знака с неба, никакой песни. Только ещё одна тень в доме у фьорда. И тяжёлая волна бессильной злости внутри, которая не находила выхода ни в гром, ни в молнию, ни в слово.

После того как дыхание мальчишки окончательно стихло, женщина закрыла ему глаза дрожащими пальцами. Кто-то молча подал ей кусок грубой ткани, серой, с зацепившимися соломинками. Маленькое тело завернули плотно, как заворачивают лишнюю тушу рыбы, только движения были осторожнее, мягче. Двое мужчин подняли свёрток и отнесли в сторону, к дальней стене, там, где ставили тела, пока решали, когда идти к скалам и морю.

Женщины ещё какое-то время всхлипывали. Одна шептала что-то о том, что «такова доля», другая тихо укачивала на руках младшего ребёнка, будто стараясь укачать собственный страх. Но время в Хассвике не останавливалось. Через час та же рука, что стирала слёзы с лица, уже резала рыбу у стола, мешала похлёбку, поправляла дрова в очаге. Горшки не ждали траура: живых нужно было кормить.

Мужчины, посидев немного молча у стены, вскоре снова заговорили. Сначала пару слов о мальчике — «лазил, где не надо», «доски давно просили замены», — а потом речь сама собой перетекла к дровам: сколько осталось на зиму, хватит ли до весны, кто пойдёт в лес, если снег ляжет глубже. Потом заговорили о море, прикидывая, когда снова выходить за рыбой, учитывая ветер и ледяную корку по краям фьорда.

Смерть ребёнка легла в их разговоры, как ещё одна отметка в длинном ряду потерь. Не первая, не последняя. Как сломанная лодка, как корова, что не перезимовала. Не потому, что им было всё равно, а потому что за каждым днём стоял следующий, и тот требовал рук, сил, еды.

Тор стоял у стены, слушал эти разговоры и чувствовал, как его собственные прежние слова о «дешёвых жизнях» отзываются внутри глухим фальшивым звоном. Ещё недавно он был уверен, что смертные легко заменимы, что их кровь — просто топливо для песен. Но здесь, в тесном доме у фьорда, каждая смерть была дырой, через которую холод входил в чью-то семью. Просто о ней не кричали, чтобы не дать этому холоду разрастись.

В Асгарде о таких смертях не пели. Скальды славили павших в бою, тех, чьи имена украшали столы Вальгаллы. Дети, сорвавшиеся с крыши, женщины, умершие в родах, старики, не дожившие до весны, — все они оставались за пределами песен и пиршественных залов, как мусор, сметённый за порог. Здесь же, в Хассвике, эти тихие смерти были частью каждого дня, как холодный ветер, как серое небо над фьордом, как запах рыбы и дыма в одежде.

Тор смотрел на дверь, за которой уже готовили маленькое тело к последнему пути, и понимал: то, что раньше казалось ему мелочью, здесь было сердцем мира. И больше всего его пугало то, что он не мог отвернуться обратно к громам и песням — увиденное цеплялось за него, как сырой снег за крыши, не желая соскальзывать.

Вечером, когда в длинном доме притихли голоса и только дым от очага лениво тянулся под балками, Тор вышел во двор, будто хотел вдохнуть свежего воздуха. Свежего не вышло: его встретила та же смесь дыма, рыбы и сырой земли, но хоть не было тесноты стен и шёпота о мёртвом мальчишке.

Он стоял у края двора, глядя на тёмный фьорд, где в воде дрожали редкие огни из окон. Холодный ветер трепал подол его грубой рубахи, щипал кожу на шее. Мысли крутились вокруг одного и того же: хриплое дыхание ребёнка, бессилие руки матери, сухое «такова воля богов», сказанное так, будто этим можно заткнуть дыру в сердце.

Шаги он услышал не сразу. Тихий скрип снега и земли под лёгкими шагами, мягкий шорох ткани — это была не тяжёлая поступь рыбака. Рядом остановилась тёмная фигура, и по отороченному мехом краю накидки он сразу узнал Астрид.

— Богам виднее, кого забирать, — сказала вёльва, не глядя на него, всматриваясь в ту же темноту над фьордом. — Но людям потом приходится жить с пустыми местами за столами.

В её голосе не было ни упрёка, ни попытки утешить. Только усталое знание человека, который много раз видел, как эти места появляются и уже не заполняются. Слова легли между ними, как ещё один холодный камень.

— И вы просто… принимаете это, — хрипло спросил Тор, чувствуя, как внутри снова шевелится злость. — Никто не пытается спорить с богами?

Астрид усмехнулась коротко, без веселья.

— Спорить можно, — ответила она. — Люди спорили с богами с той поры, как научились поднимать глаза к небу. Только толку мало. Они высоко, мы низко. Пока слово дойдёт туда, здесь кто-то уже успеет умереть.

Она повернулась к нему чуть боком, прищурилась, рассматривая его лицо, а потом взгляд опустился ниже — к его рукам. Загрубевшая кожа, первые мозоли от дров и вил, следы недавних порезов. Но смотрела она так, будто видела под этой кожей что-то ещё, другое.

— Но иногда, — медленно добавила вёльва, — высшие силы дают человеку возможность хотя бы немного задержать чью-то смерть. Не отменить, нет. Отсрочить. Дать ещё день, ещё неделю. Иногда этого хватает, чтобы мир успел измениться.

Тор почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. Слова Одина о даре, оставленном ему вместо молота, вспыхнули в памяти, как искра в темноте: лечить раны смертных. До этого он воспринимал это как продолжение прежней силы, жалкий её обрезок. Сейчас, после мёртвого мальчишки на лавке, это звучало иначе.

— Если боги могут дать такую возможность, — глухо сказал он, — почему они не дают её всегда?

Астрид слегка повела плечами, будто сбрасывала с них невидимую тяжесть.

— Потому что они — боги, а не няньки, — ответила она. — И потому что иногда им нужно, чтобы кто-то научился сам решать, за чью жизнь стоит драться, а за чью — нет. Это не их урок. Это твой. Наш. Человеческий.

Она ещё раз посмотрела на его руки, задержавшись на мгновение дольше, чем прежде.

— Запомни, мальчишка, — тихо сказала вёльва. — Если уж тебе дали возможность задержать чью-то смерть, не разбрасывай её, как пустыми словами. Такие дары забирают, если ими кидаются.

Она ушла так же тихо, как пришла, оставив его одного с фьордом, ветром и собственными мыслями. Эти слова застряли в голове Тора, как заноза под ногтем: мешали, ныло от них, уснуть не давали. Лёжа позже на своей жёсткой подстилке в углу, он снова и снова видел перед собой маленькое тело на лавке и шепот Астрид о тех, кто может задержать смерть. И впервые за долгое время ему было страшно не умереть самому, а однажды не успеть протянуть руку, когда это будет нужно.