Искупление сына Одина

Глава 29. Огонь изнутри

Несколько дней Хассвик жил так, будто сама зима встала на дороге у беды и не пускает её дальше. Не приходили новые вести, не тянуло гарью с дальних хуторов, не стучали к воротам гонцы, запыхавшиеся и бледные. Люди говорили тише, смеялись осторожно, словно боялись спугнуть эту тишину, как зверя у капкана. И всё равно каждый вечер запирали ворота крепче, подтягивали ремни на щитах, проверяли копья, будто мир мог перемениться за один вдох.

Ночные караулы ходили вдоль забора ровно, привычно. Снег под сапогами хрустел одинаково, шаги возвращались через одно и то же время, как удары сердца у человека, который не спит, но притворяется. Тор слушал этот ход даже сквозь сон. После видения Асгард не тянул его вверх; тянула сюда земля, дым, чужие дыхания под крышей, и потому он засыпал тяжело, как ложится камень на дно.

В ту ночь огонь в очаге был низкий, красный, и тени под балками лежали густо. Кто-то ворочался на лежанке, шепнул во сне чужое имя, и снова всё стихло. Тор лежал с открытыми глазами и считал шаги снаружи, не двигая губами. Раз-два — скрип настила у ворот. Ещё раз — дальше, у угла, где ветер любит цепляться за жерди.

Потом ритм оборвался.

Тор не сразу понял — тишина сама по себе бывает разной, и дом в ней тоже звучит: потрескивает дерево, вздыхает крыша, шуршит солома. Но шагов не стало. Будто кто-то вырвал из ночи её привычный шов.

Он приподнялся на локте, прислушался, и в этот миг за стеной раздался резкий треск — сухой, злой, как ломаемая ветка. Следом — сдавленный крик, короткий, в котором было больше удивления, чем страха, будто человек не успел поверить в то, что происходит.

Тор вскочил, нащупывая оружие, и в груди у него поднялось горячее, тяжёлое, как уголь под золой. Тишина кончилась. И вместе с ней кончилась та глупая надежда, что зима удержит врага, пока сама не отпустит.

Тор вылетел наружу босиком в снег, накидывая на плечи плащ на ходу, и холод сразу вцепился в ступни, будто хотел удержать. Ночь была тёмная, с низким небом, и от этого огонь у склада казался ещё ярче — рыжая пасть, которая только открылась, но уже обещала жрать.

Пламя сперва лизало угол стены робко, как будто пробовало дерево на вкус, а потом ветер подхватил его и разогнал. Огонь побежал вверх и в сторону, живой, быстрый, цепляясь за сухие доски, за щели, за выступы брёвен. Он трещал и шипел, и этот звук был не как в очаге, домашний, а чужой, голодный.

Из домов высыпали люди — кто в одной рубахе, кто с ремнём в руках, кто с ведром, проливая воду по пути. Кто-то тащил мокрую ткань, кто-то снег лопатой, кто-то просто стоял, моргая от дыма, будто ещё не проснулся.

— Воду! — крикнул Торстейн, уже у забора, и голос его резал ночь. — Не стойте!

— Это искра! — заорал кто-то, задыхаясь. — Из очага, клянусь!

— Несчастье! — подхватили другие, и в этих словах слышалась надежда, жалкая, как тонкая щепка против пожара.

Тор не ответил. Он смотрел не на пламя, а на склад — на дверь. Она была приоткрыта, и не так, как оставляют на ночь: не плотно прижатая, не на привычной щели, а будто её тихо оттянули и бросили. Рядом, в снегу, лежали замятые следы — чёткие, глубокие, слишком ровные для случайной беготни. И ещё — отпечаток, уходящий в темноту, словно кто-то отступал быстро, но знал куда.

В груди у Тора поднялась тревога, не похожая на обычный страх перед огнём. Это было то самое чувство, когда в бою вдруг понимаешь: удар идёт не спереди, где ты держишь щит, а сбоку, туда, где ребра открыты.

— Не подходите к двери! — резко сказал он, перехватывая ближайшего мужчину за локоть. — Сначала — вокруг! Смотрите вокруг!

Мужчина дёрнулся, хотел вырваться к ведру, но увидел выражение лица Тора и замер.

— Ты думаешь… — начал он, и слова оборвались, как будто язык отказался произнести имя врага.

Тор шагнул ближе к следам, вглядываясь в снег, в тёмную крошку земли, выступившую из-под настила. Дым щипал глаза, ветер гнал искры, и одна из них упала на его рукав, прожгла шерсть — маленький укус. Тор стряхнул её и почувствовал, как под кожей, там, где когда-то гремел гром, шевельнулся горячий, тяжёлый ответ.

— Это не случай, — сказал он глухо. — Это рука. Чья-то рука уже здесь.

Огонь удалось прижать — не победить, а сбить ему зубы. По стене ещё бежали рыжие языки, но их уже били мокрой тканью, забрасывали снегом, и дым стал гуще, тяжелей, будто дом выдыхал боль. Тор, кашляя, шагнул к двери склада и толкнул её плечом.

— Со мной, — бросил он.

Торстейн был рядом, в глазах у него стоял злой блеск. За ними вошли ещё двое — молча, с копьями, пригибая головы под низкой притолокой.

Внутри было жарко и темно. С потолка капала смола, где-то трещало дерево, и искры сыпались в сено, как злые мошки. Мешки с зерном стояли рядами, часть уже почернела, и запах горелого хлеба резал горло сильнее дыма. Тор быстро провёл взглядом по связкам копий, по полкам с ремнями, по ящикам с железом, будто мог одним взглядом удержать то, что уходит в огонь.

— Туда, — сказал Торстейн и ткнул подбородком в дальний угол. — Сторожа не видно.

Тор шагнул, и сапог — уже наспех натянутый — зацепил что-то мягкое. Он остановился, присел, ощупал рукой и наткнулся на ткань, мокрую и холодную.

— Нет… — выдохнул кто-то за спиной.

Они увидели его сразу, как только отодвинули мешок: стражник лежал лицом вниз, плечом к земле, будто упал и не поднялся. Под ним снег, занесённый внутрь на подошвах, потемнел, и тёмное пятно расползалось медленно, как чернила. Так не бывает от дыма. Так бывает от ножа.

Тор перевернул тело, и пальцы его на миг стали тяжёлыми, чужими. Горло было перерезано аккуратно, быстро, без лишней рваности — работа руки, привыкшей убивать тихо, в тесноте, не поднимая шума. Глаза стражника были открыты, и в них застыло то самое удивление, которое Тор слышал в ночном крике.

Торстейн стиснул челюсть так, что скулы побелели. Он оглядел пол и заметил рядом нож — короткое лезвие, тёмное, будто его держали в масле. Рукоять была обмотана кожей, а на ней — маленький металлический волк, холодный, с острыми ушами. Не работа Хассвика. Не их знак.

Торстейн поднял нож и поднял выше, чтобы те, кто столпился у двери, увидели.

— Смотрите, — сказал он глухо. — Волк.

Снаружи кто-то охнул, кто-то выругался, а потом наступило молчание, тяжёлое, как мокрый плащ. Тор почувствовал, как по спине проходит холод, не от снега и не от дыма. Враг был уже не только за фьордом и не в лесу. Он ходил по их двору, трогал их двери, выбирал их горло.

— Теперь ищем не только огонь, — тихо сказал Тор. — И не только на воде. Теперь ищем тень среди своих стен.

Утром дым ещё висел над двором, хотя огонь уже задушили и залили до чёрной мокрой золы. На обугленных досках складской стены блестела вода, стекала по нагару, и от неё тянуло гарью и сыростью, как от потухшего костра, который всё ещё помнит жар. Люди ходили молча, считали мешки, трогали копья, нюхали зерно, которое успело набрать дым, и в каждом движении было одно и то же — злое, сухое желание найти виноватого, чтобы не держать страх внутри.

Двое заговорили почти одновременно, будто заранее договорились, хотя глаза у них метались по сторонам.

— Видел, — сказал один, красноглазый от дыма. — Ночью. Тень шла к складу со стороны сарая.

— И я видел, — подтвердил другой, почесав обожжённые пальцы. — Оттуда, где цепь.

Слова разлетелись быстро, как искры по сухой соломе. К сараю потянулись люди — плотной массой, с ремнями в руках, с дубинами, с ножами. Лица у многих были натянуты, будто кожа на барабане: злость уже стояла готовая, и ей нужен был только повод.

— Он! — крикнул кто-то. — Он знак подал! Волк его прислал!

Дверь сарая толкнули так, что она ударилась о брус. Пленник сидел там же, где и всегда, у стены, цепь тянулась к кольцу в бревне — целая, не растянутая. На запястье — всё тот же потёртый след, не свежий, не кровавый. Он поднял голову, и Тор увидел в его глазах не ярость и не страх, а что-то другое: понимание, будто он давно знал, чем заканчиваются такие ночи.

— Глянь, как смотрит! — выкрикнули из толпы. — Слишком спокойно!

— Вырезать ему язык! — сорвалось с чьих-то губ, и слова были легче, чем нож в руке.

Тор шагнул вперёд и встал в проёме, закрывая собой сарай. Тёплый свет утра бил в лицо, за спиной пахло сеном и человеком, впереди — толпой и злостью. Он почувствовал на себе десятки взглядов, разогретых, как железо у горна.

— Назад, — сказал он.

— Он привёл их! — Торстейн стоял сбоку, сжатый, как тетива, и всё равно не толкнул Тора, только смотрел, будто проверял, выдержит ли тот. — Нож с волком нашли. И тень шла отсюда.

— Тень может идти откуда угодно, — ответил Тор. Он кивнул на цепь и на дверь. — Если бы он выходил, цепь была бы иной. Дверь — иной. Следы — иные.

— Он мог дать знак, не выходя! — рявкнул кто-то.

— Тогда вы хотите казнить за то, что вам кажется, — сказал Тор, и в его голосе прозвучало не только упрямство, но и усталое желание удержать одну жизнь, чтобы не стать теми, кто режет горло в темноте. — Мы уже нашли чужой нож в своём дворе. Не делайте из себя второй нож.

Пленник молчал. Только пальцы его сжались на цепи, и железо тихо звякнуло, как напоминание. Толпа шумела, но отступила на шаг — не потому, что поверила, а потому, что голос Тора был достаточно твёрдым, чтобы на время удержать их руки.

К полудню двор уже не шумел, как утром. Злость не ушла — она просто осела внутрь, стала тяжелее, как мокрый снег на ветвях. У склада копошились, считали, перекладывали, ругались вполголоса, но глаза всё чаще метались к людям, а не к мешкам. Сигмунд созвал старших в длинный дом и тех, у кого уши ловят лишние слова так же верно, как руки ловят копьё.

Внутри было тепло и тесно. Огонь в очаге дышал ровно, но разговор резал, как холодный клинок.

— С весны у нас будет враг у воды, — сказал Сигмунд, опираясь ладонью о стол. — А нынче он уже у нас под крышей. Кто слышал? Кто видел?

Один из мужчин, седой, как пепел, кашлянул.

— Парень этот… сын дальнего родича, что приехал к нам на зиму, — проговорил он. — Слишком часто спрашивал, где железо лежит, где зерно держим. Не раз, не два. Будто в голове у него не работа, а счёт.

— И ночью его не было, — добавил другой. — Я глядел: кто с ведром, кто с тканью, кто с лопатой. А он — как в воду ушёл.

Сигмунд молча кивнул, и в этом кивке было решение.

Нашли его не к вечеру, а быстро — у тропы, что вела к дальним скалам, где ветер всегда режет лицо. Парень шёл один, плащ натянут до подбородка, будто прятал не от холода. Когда его окликнули, он вздрогнул и остановился слишком резко, как человек, который уже был готов бежать.

— Куда? — спросил Торстейн, подходя сбоку.

— По… по делу, — выдавил парень, и голос у него сорвался. — Личному.

— Личное у нас нынче горит, — сказал Тор и шагнул ближе.

Его обыскали прямо там, на тропе, под серым небом. Из-под плаща вынули небольшой свёрток серебра, завернутый в тряпицу, и кусок ткани со знаком волка. Знак был грубый, чужой, и от одного взгляда на него по спине полз холод, как от ножа в темноте.

Лицо парня побелело. Он открыл рот, но слова путались, налезали одно на другое, и оправдания звучали не как речь оскорблённого, а как песня того, кого поймали на полпути между двумя берегами.

— Я… я не… это не моё… мне дали…

Тор смотрел на серебро и на волка и чувствовал, как в груди поднимается тот самый огонь — не пламя склада, а жар, который горит внутри, когда понимаешь: враг умеет ходить в твоей коже.

Тинг созвали без промедления, пока дым ещё держался над Хассвиком, как серый плащ. Люди вышли из домов молча, оставляя за спиной очаги и недосчитанные мешки. На снегу круг быстро потемнел от сапог, и в этом топтаном месте будто сразу стало тесно — не телам, а сердцам.

Молодого вывели связанным, но без синяков и крови. Он шёл, спотыкаясь не от побоев, а от взгляда, что бил сильнее палки. Его поставили в середину и заставили поднять голову, чтобы видеть лица — тех, кто поил его из общей чаши, кто давал ему место у огня, кто теперь понимал, насколько близко было голоду и бессилию.

Сигмунд стоял рядом, тяжёлый, прямой, как столб у ворот.

— Говори, — сказал он. — Перед людьми.

Парень сглотнул, губы у него дрожали, и всё же слова вырвались, как срывающийся снег с крыши.

— Эрлинд… обещал мне землю, — выдавил он. — И долю в добыче. Если я… если я помогу. Ослабить вас изнутри.

Эти слова упали на круг, как камни, и никто не поднял их криком. Только кто-то тяжело выдохнул, и этот выдох звучал хуже ругани.

— Ты хотел, чтобы наши копья заржавели в сарае, — сказал один из старших, не выходя из толпы. — Чтобы наши дети ели пустой котёл.

Парень хотел ответить, но язык запутался, и он лишь покачал головой, будто этим можно было развязать верёвки.

Сигмунд поднял руку, и тишина стала ровной, как натянутый ремень.

— За предательство дома и людей наказание может быть только одно, — сказал он. — Чтобы каждый знал: волк не будет жить у нашего очага.

Никто не шепнул в ответ. Даже те, кто вчера рвался к сараю, молчали — потому что это было не про ярость, а про закон и страх перед тем, что началось.

Казнь вышла быстрой. Не было лишних слов, не было издёвки. Двое вывели парня к краю круга, и когда клинок сделал своё дело, снег принял кровь тихо, будто давно привык. Но воздух изменился сразу: в нём осталась тяжесть — от того, что решение приняли свои, и рука поднялась на своего же.

Тор стоял в круге и чувствовал, как внутри стягивается невидимая петля. Враги снаружи были проще: у них другой берег, другой знак, другой крик. А здесь — те же одежды, тот же дым, та же чашка, из которой можно пить и одновременно точить нож. Он посмотрел на следы на снегу и понял: теперь им придётся стеречь не только ворота, но и души.