Искупление сына Одина

Глава 16. Искры между ярлами

После тинга люди ещё долго не расходились. У стен длинного дома теснились небольшие круги мужчин, кто-то горячо размахивал руками, кто-то говорил шёпотом, не решаясь поднять голос против уже сказанного ярлом. В воздухе стоял запах сырой шерсти, дыма и того тихого напряжения, что бывает перед грозой, когда гром ещё далеко, но кожа уже чувствует его.

Сигмунд вышел из дома, поднялся на низкий помост у входа и, не дожидаясь полной тишины, заговорил. Его голос, хриплый от лет и крика в бою, перекрыл гул разговоров.

— Сначала будем говорить, — сказал он. — Не с ветром и не с пустым берегом, а с самим Эрлиндом. Я пошлю к нему людей с дарами и словом. Если он захочет слушать — хорошо. Если нет… тогда наши мечи скажут за нас.

Кто-то громко фыркнул:

— Дары тем, кто рычит на нас? Он подумает, что мы уже стоим на коленях.

— Пусть думает, что хочет, — отозвался старый Бьёрн, не поднимая голоса. — Зима не любит длинных войн. Тот, кто первым бросается в снег с голым мечом, чаще всего остывает в нём.

Молодые скривились, услышав его слова, но молчали. Тор видел, как их пальцы всё равно поглаживают рукояти оружия, словно успокаивая.

— С Торстейном пойдут ещё трое, — продолжал Сигмунд. — Тор… ты тоже.

Имя ударило в уши, как камень по щиту. Тор почувствовал, как несколько голов вокруг разом обернулись к нему. Внутри поднялось странное чувство — облегчение от того, что его не оставляют в стороне, и тревога, густая, как туман над водой.

Он понимал, что поедет не в набег. Они войдут в дом другого ярла, другого хозяина фьорда, который смотрит на людей, как Сигмунд: как на кости, подпирающие его крыши. Только эти кости могут быть обращены и против Хассвика.

— Посольство, — тихо прошептал кто-то у него за спиной. — Как будто мы конунги, а не люди с одного берега.

Ингрид стояла чуть в стороне, между женщинами и молодыми воинами, которых не назвали. Когда прозвучало имя Торстейна, её подбородок дёрнулся, но она промолчала. Когда назвали Тора, пальцы её крепче сжали рукоять меча, так что костяшки побелели.

После объявления люди стали расходиться, унося с собой обрывки чужих слов. Тор, выходя из скопления плеч, почувствовал на себе взгляд. Ингрид стояла у края тропы, холодный ветер трепал её косу.

— Я остаюсь, — сказала она без вопроса, будто констатируя приговор.

— Так решил ярл, — ответил он.

Она на миг прикрыла глаза, сдерживая то, что могло вырваться наружу вместе с паром изо рта.

— Тогда привези мне весть, что мы ещё можем жить у этого фьорда, а не только уходить из него, — произнесла Ингрид. — И постарайся, чтобы твоя мягкость не стала щелью в нашем щите.

В её словах не было насмешки, только жёсткая забота, как у человека, который знает: искры между ярлами легко превращаются в пожар, если к ним наклониться с пустыми руками и закрытыми глазами.

Путь тянулся вдоль берега, как шрам по коже земли. Ветер выл со стороны моря, рвал полы плащей, норовя вытолкнуть всадников прямо в серую воду, где по камням белела пена. Лошади шли осторожно, ставя копыта на замёрзшую грязь, и каждая кочка могла обернуться падением, если зазеваться хоть на миг.

Вдалеке то и дело показывались чужие дома: тёмные силуэты на склонах, тонкие струйки дыма под низким небом. Там жили люди, у которых были свои страхи, свои ярлы и свои разговоры у очагов, но посольство Сигмунда не задерживалось нигде. Они проезжали мимо, не давая повода для вопросов, будто тени, скользящие по берегу.

Тор держался чуть позади Торстейна. Сын ярла сидел в седле прямо, как копьё, воткнутое в землю, подбородок высоко, плечи напряжены. Казалось, он родился так — с плащом, развевающимся за спиной, и с уверенностью человека, который знает: однажды ему самому придётся стоять у жертвенного камня и говорить, куда пойдут его люди.

— Не смотри так, будто идём на казнь, — бросил один из воинов, обернувшись через плечо. — Мы несём дары, а не верёвки.

— Иногда дары и верёвки меняются местами, — отозвался Тор, глядя вперёд на узкую тропу. — Зависит от того, чьи руки их держат.

В голове крутились слова Астрид о том, что кровь, пролитая за морем, редко остаётся по ту сторону воды. Сейчас они казались ему не просто речью вёльвы, а ветром, что дул им в спины, подгоняя, словно чужой драккар, который идёт по их же следу.

Когда тропа поднялась выше, перед ними открылся новый фьорд, узкая тёмная вода, стиснутая скалами. На одном из уступов виднелись стены и длинный дом Эрлинда, как зуб, вросший в камень. Над крышей подрагивал на ветру его знак, выцветшее полотнище с чёрной полосой.

Сердце Тора ударило чаще, будто кто-то подкинул в очаг лишнюю охапку хвороста. Это было похоже на чувства перед боем, хотя меч всё ещё лежал в ножнах, а щит был привязан к седлу. Он понимал: иногда слова ранят глубже стали, а дом ярла — не менее опасное место, чем палуба драккара в шторм.

Длинный дом Эрлинда поднялся перед ними, как корабль, вытащенный на сушу и обложенный камнем. Он был выше и шире, чем дом Сигмунда, брусья темнели от времени, а над входом висели щиты с чужими знаками: головы волков, переплетённые со змеями, будто зверь прикусил собственный хвост.

У ворот их встретили вооружённые люди. Кольчуги на них были плотнее, чем у большинства воинов Хассвика, железо на мечах блестело свежей смазкой. Они держали копья так, словно гости уже пришли с обнажённым железом, а не с завёрнутыми в ткани дарами. Взгляды были холодные, расчётливые, каждый гость — как возможная щель в стене.

— Люди Сигмунда, — сухо сказал старший у ворот. — Ваш ярл решил вспомнить дорогу к нашему фьорду.

— Наши ярлы помнят одни и те же берега, — ответил Торстейн ровно. — Мы пришли с словами, а не с огнём.

Их пропустили внутрь, но копья двинулись вслед, как тени.

Внутри воздух был такой же дымный, как в Хассвике, только иным по вкусу. Вместо тяжёлого запаха рыбы и кваса здесь чувствовались мягкие, немного сладкие пряности, терпкое вино, запах жареного мяса, натёртого травами. Тор машинально вдохнул глубже и подумал, сколько чужих берегов обошли люди Эрлинда, чтобы привезти это всё под его крышу.

Сам ярл сидел на высоком сидении, спина опиралась о выструганную спинку, под ногами лежала шкура медведя. Он был широкоплеч, тяжёлая челюсть делала лицо упрямым, а густая борода, в которой серебро седины сверкало, как лёд в волосах, придавала ему вид человека, пережившего не одну зиму. На руке — широкий браслет, тонкая работа, не местная.

Его глаза сразу зацепились за Торстейна. Взгляд прошёлся по нему сверху вниз, словно кузнец, оценивающий новый клинок: как держится, где может треснуть, хватит ли длины. Угол рта едва дёрнулся — признание силы или просто отметка, что перед ним не мальчишка.

Потом взгляд скользнул к Тору и задержался. Секунда — длиннее удара сердца. В этом взгляде не было ни любопытства, ни явной вражды. Скорее привычка считать: вот этого можно согнуть, вот этого выгодно поставить под щит, а этого — сломать пополам, если понадобится.

Тор ощутил, как по спине ползёт холод, хлеще, чем ветер у моря. Он вспомнил, как Один смотрел на него в Асгарде, взвешивая, чем пожертвовать ради будущего. В глазах Эрлинда он увидел похожее — только без глубины неба, лишь счёт и власть над мясом и сталью.

— Значит, это и есть гости из Хассвика, — произнёс ярл, и голос его перекатился по залу, как камень. — Посмотрим, какими искрами вы пришли разжечь мой очаг.

Торстейн шагнул вперёд, и тишина в чертоге стала плотнее, как воздух перед ударом молнии. Он опустился на одно колено и по всем правилам положил к ногам Эрлинда дары: свернутые в тугие рулоны ткани, серебряные браслеты и кольца, ещё пахнущие чужими берегами, небольшие мешки с монетами и мелкими украшениями из недавней добычи.

— Ярл Сигмунд посылает тебе это, Эрлинд, — ровно произнёс он, не склоняя головы ниже, чем того требовал обычай. — Он уважает соседа по фьорду и не желает вражды. Его люди не поднимали клинки на твои торговые пути. Пути наших людей через море могут идти рядом, но не должны пересекаться копьями.

Тор стоял позади, чувствуя, как десятки глаз впиваются в их спины. Дары лежали у ног Эрлинда, как сложенные щиты: яркие, но чужие. Серебро тускло поблёскивало в дымном свете, и Тор неожиданно ясно представил себе, как эти же монеты перекатывались в ладонях монахов или крестьян, ещё не знавших, что над их домами поднимется другой флаг.

Эрлинд слушал, откинувшись на спинку сиденья. Толстые пальцы его правой руки размеренно постукивали по подлокотнику, будто отсчитывая удары сердца чертога. Лицо оставалось непроницаемым, как каменная стена на входе в фьорд. Только глаза чуть сузились, когда Торстейн произнёс слова о путях через море.

— Серебро, — наконец сказал ярл, не двигаясь. — Хорошее. Ткань — тоже не из наших мест. Щедрый дар, если смотреть глазами того, кто не знает, откуда всё это пришло.

Он наклонился вперёд, и огонь очага за его плечом дрогнул.

— Но мне слышится в этом серебре запах дыма, — тихо продолжил Эрлинд. — Дыма монастыря на западном берегу, куда, говорят, сначала собирался идти я, а не Сигмунд. Слышатся крики людей, чьи дома стояли там, где ваши следы ещё не успел смыть дождь.

Шорох прошёл по скамьям, как порыв ветра по траве. Тор почувствовал, как внутри что-то сжимается: каждое слово ярла касалось кровоточащего места, которое он сам пытался не трогать.

— Твой отец отнял у меня лёгкую добычу, — голос Эрлинда не повышался, но становился тяжелее, — навлёк дурную славу на весь наш фьорд. Теперь на западных берегах говорят не о том, что море принесло воинов Эрлинда, а о том, как резали монастырь люди из другого фьорда. Их ярость ищет лица виновных. И что же делает Сигмунд?

Он кивком указал на лежащие у ног дары.

— Пытается прикрыться серебром, как щитом из гнилого дерева. Красивый снаружи, трухлявый внутри. Думаешь, такой щит остановит копьё?

Слова, хоть и сказанные без крика, ударяли по ушам сильнее любого боевого рёва. Тор ощутил, как кровь шумит в висках. Торстейн чуть поднял подбородок, будто ударили его, а не отца.

— Сигмунд не прятался за нашими спинами, — твёрдо ответил он. — Он послал нас говорить, а не закрываться дарами.

— Говорить, — повторил Эрлинд, криво усмехнувшись. — Хорошо. Тогда пусть твой ярл знает: его слова я выслушал. А вот поверю ли я в них — решит не серебро у моих ног, а кровь, которая уже пролилась и ещё может пролиться на этом берегу.

Разговор быстро перестал напоминать обмен вежливыми словами. Фразы стали короче, острее, каждое замечание — как удар, нанесённый не в пустоту, а в заранее выбранное место под рёбра.

— Море достаточно широко, — твёрдо сказал Торстейн, глядя прямо на Эрлинда. — Кто успел первым поднять парус, того и добыча. Набег — дело удачи, скорости и силы, а не заранее поделённых берегов, о которых никто не клялся богам.

— Удача, — протянул один из старших воинов Эрлинда, тяжёлый, широкоплечий, с рубцом через щёку. — Удобное слово для тех, кто забирает чужое. Сначала «удача», потом — «я не хотел злить соседа», а дальше — пепел на месте двора.

В чертоге поднялся гул одобрительных хмыканий. Тор почувствовал, как стены будто придвинулись ближе, тесня их маленькую группу.

— Мы не поднимали мечей на твои корабли, — отрезал Торстейн. — Мы взяли то, что могли взять. И не ты один знаешь дорогу к западным берегам.

Один из молодых людей за столом Эрлинда резко встал. Глаза его блеснули, как сталь.

— Зато все уже знают дорогу к твоему лекарю, — язвительно бросил он, кивая в сторону Тора. — Мальчишка, который лечит тех, кого сам же и доводит до могил. Удобно: сначала режешь, потом гладишь по ранам. Богам, должно быть, весело смотреть.

Слова ударили, как ладонь по лицу. В груди у Тора вспыхнуло горячее желание ухватиться за рукоять меча, коротким шагом сократить расстояние и заставить этого человека проглотить свои насмешки вместе с зубами. Пальцы сами нашли кожу на поясе, где висело оружие, но он остановился, чувствуя на себе жёсткий, приказной взгляд Торстейна.

«Молчи», — читалось в этом взгляде. «Скажешь хоть слово — мы уйдём отсюда с клинками в спинах».

Тор сжав челюсть, заставил руку остаться на колене. В горле стоял вкус железа, будто он уже прикусил язык до крови. Вспыхнувшее в груди пламя глухо ударилось о невидимый камень. Он вдруг ясно увидел: одно неосторожное слово, одно резкое движение — и чертог превратится в тесную ловушку, где их положат под стены, как лишних псов.

Тишина повисла тяжёлым пологом. Слышно было только, как трещат в очаге поленья да как кто-то нервно постукивает пальцами по деревянной кружке. Те, кто понимал, к чему может привести лишнее слово, замерли, словно звери, учуявшие волка за деревьями.

Эрлинд медленно обвёл взглядом всех — своих, гостей, служек у стен. В его глазах плясал огонь, но голос, когда он заговорил, был почти ленивым.

— Спокойнее, — усмехнулся он. — Слова — острые вещи, но не стоит сразу пробовать их на чужих горлах. Мы же всё-таки пьем под одной крышей.

Он поднял кубок, тяжёлый, с широкими краями.

— Выпьем за мир, — сказал ярл. — За тот мир, в котором каждый всё равно точит меч. Чтобы, когда придётся им махнуть, рука не дрогнула ни у кого из нас.

Ночью гостевое крыло стонало под ветром, словно сама крыша была недовольна тем, кто лежит под её балками. Доски над головой поскрипывали, в щели тянуло холодом, пахло сыростью и чужим дымом. Тор лежал на жёстком ложе, не снимая половину одежды, пальцы всё ещё помнили вес меча, хотя клинок висел на крюке у стены.

За тонкой стеной слышались шаги часовых во дворе. Они ходили мерно, с одинаковыми остановками, как маятник. Иногда раздавался короткий окрик, иногда — низкий лай собак, почувствовавших чужой запах. В этом лаянье было меньше злости, чем настороженности: звери знали, что под этой крышей спят люди, которые могут проснуться врагами.

— Он принял дары, — тихо сказал Торстейн в темноте. Его ложем был другой настил у стены, но голос будто звучал совсем рядом. — Слишком спокойно. Как человек, который кладёт в сундук ещё одну хорошую вещь, не решая пока, оставит её или продаст.

Тор повернул голову, вглядываясь в темноту, где угадывалось его силуэт.

— Ты думал, он станет плясать вокруг серебра? — спросил он.

— Нет, — Торстейн тихо фыркнул. — Я думал, он ударит по нему мечом. Тогда хоть было бы ясно: мир или война. А так улыбка, как дорожка льда на луже. Красиво блестит, пока не наступишь.

Они оба понимали: заключённый здесь мир держится не на доверии. Его связали тугими узлами страха перед зимней войной и расчёта — чья изгородь обрушится первой, если снег окрасится кровью. Эрлинд не хотел сейчас бросать людей в сугробы, как поленья в костёр. Но это «сейчас» могло закончиться, как только подует другой ветер.

— Мы вернёмся домой, — через паузу сказал Тор, больше себе. — Скажем, что он принял дары. Люди выдохнут. А глаза всё равно будут смотреть на фьорд.

— Пусть смотрят, — глухо ответил Торстейн. — Щит, который не ждёт удара, всегда трескается первым.

Какое-то время они молчали. Тор слушал, как дом поскрипывает, как далеко в глубине чертога кто-то храпит, как ветер бьётся о стены, будто пытается заглянуть внутрь. Сон подкрадывался тяжело, неохотно.

Перед тем, как провалиться в темноту, он услышал за окном карканье ворона. Звук был такой, словно птица сидит прямо над их головами, цепляясь когтями за край крыши. Карканье не было ни ясным предостережением, ни благословением. В нём слышалось простое напоминание: боги смотрят, как люди кроят свой мир топорами и словами, но спасать никого не обещали.