Искупление сына Одина

Глава 33. Единственная просьба

Дым в длинном доме стал густым, как мокрая шерсть. Он стлался под потолком, цеплялся за балки, опускался вниз и заставлял людей пригибаться, искать воздух у самого пола. Огонь в очаге уже не грел — он только шипел и ел то, что ему давали, а сверху, где подхватывали пламя шкуры, время от времени сыпались искры, и кто-то сразу бил их мокрой тряпкой, давя, как гадину.

Вдоль стен лежали раненые. Кто-то стонал тихо, будто боялся занять лишнее место в этом тесном аду, кто-то молчал и только смотрел в одну точку, где не было ни дыма, ни боли. Над ними склонялись руки — жён, друзей, детей, — перевязывали, поили, держали головы, шептали имена, чтобы человек не уходил в темноту один.

Тор ходил от одного к другому, и каждый шаг давался тяжелее, будто пол стал вязким. Ладони его были пустыми. Не холодными — именно пустыми, как выжженная чаша. Он прижимал пальцы к ране на боку, пытался остановить бег крови, и чувствовал лишь слабый, тонкий отклик, похожий на тёплую искру, которая гаснет, не успев разгореться. Он накрывал ладонью грудь, где дыхание сбилось и стало свистом, и видел, как оно выравнивается только на миг, а потом снова ломается под тяжестью боли и дыма.

— Тор… — прохрипел кто-то, хватая его за рукав. — Не уходи…

Он наклонился, но внутри уже не было того прежнего жара, который мог вытянуть человека обратно. Он мог только затянуть повязку, прижать ткань, сказать:

— Дыши. Слышишь? Дыши.

И идти дальше, оставляя за спиной взгляд, в котором было их последнее «может быть». Эти взгляды давили сильнее вражьих щитов.

У входа грохотало — враги били снаружи, и дерево отвечало дрожью, как живое. Где-то в дальнем углу заплакал ребёнок, и его тут же прижали к груди, заставляя молчать, чтобы не выдать страх. Ингрид мелькнула у стены, лицо закопчённое, глаза сухие; она подала кому-то стрелы, не сказав ни слова. Торстейн спорил с кем-то вполголоса, отдавая распоряжения, и голос его звучал так, будто он держит дом на зубах.

Тор остановился посреди зала, и внезапно понял: ещё шаг — и он просто рухнет здесь, среди своих, не успев сделать главного. Не успев принять решение, ради которого его когда-то бросили вниз. Он присел, опёрся ладонью о пол, вдохнул дым и закашлялся так, что на глазах выступили слёзы.

В голове всплыло одно: просьба. Единственная. Не для славы, не для возвращения того, что было, а для тех, кто сейчас лежит вдоль стен и жмётся в тени лавок. Тор поднял взгляд на балки, почерневшие от дыма, и почувствовал, как время стягивается вокруг него, как петля. Выбор был уже не впереди — он стоял рядом, в каждом кашле, в каждом крике за дверью, в каждом взгляде, который просил не чуда, а жизни.

Тор поднялся, шатнувшись, и снова пошёл вдоль стен, будто шагами можно было удержать дом от падения. Дым ел горло, в груди свистело, а ладони, ещё недавно горячие, теперь казались чужими — тяжёлыми, пустыми, как если бы из них выскребли весь огонь до дна. Он наклонился к очередному раненому, хотел прижать руку к разорванной плоти, но пальцы дрогнули, и тепло не ответило.

— Тор.

Голос был тихий, но в нём было то, что режет лучше крика. Ингрид поймала его за запястье и удержала. Её лицо было бледным, губы сухие, но глаза ясные, как морозное утро. Она стояла, держась ровно, хотя под одеждой ещё жила рана, и каждая её тень боли проступала не жалобой, а кратким напряжением челюсти.

— Ты ломишься в стену, — сказала она. — Видишь? Ты идёшь, будто можешь быть спасением для всех сразу.

Тор хотел вырвать руку, пройти дальше, сделать ещё хоть что-то, лишь бы не остановиться, но Ингрид держала крепко.

— Я должен, — выдавил он. — Я ещё могу. Ещё немного. Ещё пару ран…

Слова застряли, потому что тело ответило первым: пустотой под рёбрами, слабостью в коленях, тяжестью в голове. Он открыл рот, но вместо речи вышел кашель, и на миг в глазах снова поплыло.

Ингрид не отступила.

— Ни один человек не вытянет из смерти весь мир, — сказала она, и в этом не было обвинения. Только отчаянное желание, чтобы он наконец услышал то, что сам отгонял, как дым от лица. — Даже если ты был богом.

Тор опустил взгляд на её пальцы на своём запястье. Эти пальцы дрожали — не от страха, от усталости, которую она не показывала никому, кроме него.

— Помнишь, у воды? — продолжила Ингрид тише. — Ты сказал мне про право на одну просьбу. Единственную.

Он молчал. Снаружи снова ударили в дверь, и дом вздрогнул, как живой. Где-то наверху треснула балка, кто-то вскрикнул, и тут же этот крик утонул в гуле.

— Скажи, — спросила Ингрид, глядя прямо в него, — не ради этого ли она была тебе дана? Не пришёл ли тот миг?

Тор хотел возразить, упрямо, как всегда, хотел сказать, что ещё выдержит, что ещё не всё потеряно, что просьба — это последняя дверь, которую нельзя распахнуть раньше времени. Но он снова увидел лица вдоль стен, увидел детей за лавками, услышал сухой кашель старика и понял, что время не стоит, пока он спорит с собой.

Ингрид слегка отпустила хватку, но не убрала руку.

— Я не могу сделать этот выбор за тебя, — сказала она. — И никто тут не может. Они смотрят на тебя снизу и ждут чуда, потому что иначе им страшно. Но они не знают Асгарда. Не знают цены таких слов.

Она наклонилась ближе, чтобы её голос не потерялся в дыму.

— Если кто и решит, ради кого ты отдашь этот дар, то ты сам. Не их страх. Не их крик. Ты.

Тор закрыл глаза на миг. Внутри него поднялось не пламя, а холодная ясность, тяжёлая, как камень. Он услышал своё дыхание — рваное, живое — и в этом дыхании уже звучало то, чего он боялся: приближение последнего слова, которое надо будет сказать не людям, а небу.

Тор толкнул тяжёлую дверь и вышел наружу, будто вырвался из горла зверя. Холодный воздух ударил в лицо и сразу же смешался с гарью и кровью, с запахом мокрого дерева и горящих шкур. Дым висел над двором низко, полз по земле, и вечернее небо было затянуто им так, что звёзды пробивались тускло, словно их просыпали между слоями копоти.

Крики и звон железа вокруг стали глухими, как будто он слышал их из-под воды. Где-то слева рявкнули, где-то завизжал факел, упав в снег, где-то стукнул щит о щит, но всё это отступило, оставив в нём странную пустую тишину, в которой мог поместиться только один разговор.

Он прошёл несколько шагов от длинного дома, пока жар от стен не перестал жечь спину. Под ногами хлюпала грязная каша, в ней хрустели обломки дерева и что-то мягкое, чего он не хотел узнавать на ощупь. В воздухе кружились искры, и одна села на его рукав, прожгла ткань маленькой дырой; Тор стряхнул её, не глядя, словно это была мелочь рядом с тем, что горело внутри.

Перед домом был небольшой пригорок, каменистый, из тех, на которые дети летом лазят за сухими ветками. Тор поднялся на него, тяжело, будто поднимался не ногами, а всей судьбой. Отсюда было видно всё сразу: фьорд с чужими кораблями, чёрные силуэты драккаров, что стояли у берега, улицы между домами, заваленные телами и щепой, дымные тропы, по которым ещё дрались и отступали. Хассвик сжался до одного сердца — до длинного дома — и это сердце уже чадило, как рана.

Тор поднял голову. Небо было низкое, тёмное, без торжества, только с холодным дыханием ветра. Он почувствовал, как внутри снова поднимается жар — не тот, что был громом, а другой, тяжёлый, как расплавленное железо. Он вспомнил взгляд Ингрид, вспомнил руки, тянущиеся к нему в дыму, и понял: дальше тянуть — значит предать.

Он вдохнул, и дым резанул горло.

— О-о-о-дин! — вырвалось из него почти криком, и имя ударило в воздух, как копьё.

Он не требовал и не спорил. В этом звуке не было прежней гордыни. Было только умоляющее: услышь.

— Слышишь меня… — хрипло сказал Тор, и слова выходили так, будто он рвёт их из груди вместе с последним куском себя. — Не ради меня. Не ради молота. Не ради славы.

Он посмотрел вниз, на дом, где в дыму кашляли дети и стонали раненые, где люди стояли с ножами у лавок, готовые умереть в собственном очаге.

— Ради них, — сказал он тише, но от этого твёрже. — Ради этого дома. Ради тех, кто поверил, что я могу держать щит.

Ветер принёс карканье ворона, где-то близко хлопнуло полотно на древке, и бой вокруг снова ударил в уши, но Тор уже стоял между землёй и небом, не отступая. Он чувствовал: сейчас решается не наказание сына. Сейчас решается, останется ли Хассвик живым именем или станет пеплом на берегу.

На миг всё вокруг стало слишком тихим, будто даже ветер придержал дыхание. Крик за спиной не исчез, но отодвинулся, стал глухим, словно его накрыли мокрой шкурой. Дым висел над двором неподвижно, искры зависали в воздухе короткими огненными точками, и Тор услышал собственную кровь — тяжёлую, живую, как барабанный стук в груди.

В ушах зазвенело, и этот звон был не от усталости. В нём проступил голос — холодный, знакомый, такой, что его узнаёшь кожей ещё до слов. Голос, который он слышал в снах, и тогда, в Асгарде, когда ещё сидел за столом богов, уверенный, что всё в мире держится на его силе.

— Ты зовёшь, — сказал Один, и в этих двух слогах было больше тяжести, чем в любом крике ярла. — Не спрашиваю, чего ты хочешь. Скажи, что ты готов отдать.

Вопрос ударил, как копьё о щит. Тор моргнул, и дым на миг стал гуще. Он стоял на пригорке, чувствуя под ногами холодный камень, а внизу — дом, где кашляют дети и стонут раненые. Там, где раньше его гордость рвалась вперёд, теперь стояла только одна мысль: не дать им сгореть.

Тор вдохнул, и горло снова резануло гарью.

— Всё, — выдохнул он хрипло.

— Слова лёгкие, — ответил голос. — Назови.

Тор сжал рукоять меча, словно держался за землю.

— Отдам то, чем был как бог, — сказал он, и каждое слово выходило с болью, будто он вырывал его из собственной кости. — Право на Асгард. Бессмертие. Место среди вас. Память богов обо мне.

Он поднял голову выше, туда, где в дыму тускло пробивались звёзды.

— И молот, — добавил Тор, и в этом слове не было прежнего желания, только прощание. — Возможность когда-нибудь снова держать его. Если ты возьмёшь это — возьми.

Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы понять цену сказанного. Тор почувствовал, как в груди дрожит не страх смерти, а страх пустоты — той, что останется, если он отрежет от себя всё небесное. Но внизу раздался новый удар в дверь, и от этого удара дом будто вздрогнул всем телом.

Тор не отвёл взгляд.

— Если нужно, — сказал он тише, но твёрже, — я проживу до конца как смертный. Здесь. На этой земле. С сединой, с болью, с голодом, как все. Пусть меня забудут в песнях. Пусть никто не скажет моего имени у столов. Мне всё равно. Лишь бы у них был шанс.

В этих словах не было торга ради себя. Не было хитрости, которой любят прикрывать просьбы. Была отчаянная попытка купить будущее для чужих людей ценой того, чем он когда-то гордился больше всего. Тор стоял на камне, между дымным небом и кровавой землёй, и ждал, как ждут удара, который не отвернуть.

Дымное небо над Хассвиком сперва просто потемнело, будто вечер резко стал глубже. Потом чернота пошла по нему волной, как если бы кто-то пролил по своду густую, холодную тень и закрыл ею даже отблески пожаров. Звёзды исчезли, и воздух стал тяжёлым, напитанным ожиданием.

Ветер переменился. Он ударил со стороны фьорда — не ласково, как бывает весной, а резко, хлёстко, с солёной водой на зубах. Снег и пепел взвились, закружились в одном вихре, и факелы у врагов зашипели, словно им в лицо плеснули водой. На воде поднялась волна. Она толкнула драккары Эрлинда друг на друга, как щепки в бурлящем котле, и мачты заскрипели так, будто корабли стонут живыми голосами.

Первый раскат грома не родился в груди Тора, как бывало прежде. Он пришёл извне — такой силы, что земля под ногами дрогнула. Люди, стоявшие ближе, на миг потеряли равновесие: кто-то присел, кто-то упёрся в щит, кто-то вскинул голову, не понимая, что это — буря или суд.

Молния разорвала небо белой раной и ударила в скалу у выхода из фьорда. Камень вздрогнул, треснул, и сверху обрушились глыбы — тяжёлые, мокрые, с визгом и грохотом. Они рухнули в воду и на ближайшие вражеские суда, ломая борта, дробя весла, срывая щиты с бортов. Один драккар накренился, как подрубленное дерево, и его волчья голова ушла в пену.

Вторая молния прошла по линии воды — длинная, слепящая. Она ударила так близко к берегу, что воздух свистнул, а уши заложило, как от удара по колоколу. Люди Эрлинда, стоявшие у кромки, повалились, оглушённые, закрывая лица руками. Кто-то закричал — но крик тут же утонул в новом раскате, в шипении дождя, который начал сыпать ледяными иглами.

Для Хассвика этот гром был страшен и чудесен одновременно. Кто-то перекрестился по-старому, кто-то прошептал имя Одина, кто-то просто уставился на небо, как на раскрытую пасть. Но те, кто были ближе всех к Тору, видели другое.

Тор стоял на камне, и с каждым раскатом он бледнел всё сильнее, будто из него выкачивают последние остатки связей с небом. Лицо стало серым, как пепел на снегу, губы побелели. Он не поднимал рук и не улыбался силе. Он лишь держался на ногах, словно удерживал не себя — удерживал цену.

Ингрид выбежала из дыма, увидела его и на миг остановилась, будто ей в грудь ударили.

— Тор! — крикнула она, но ветер рвал её голос.

Он повернул голову, и взгляд у него был ясный, тяжёлый. В нём не было прежней гордой искры — только спокойное, страшное понимание: это не его гром. Это гром, который пришёл по слову, данному Всеотцу, и каждую вспышку оплачивает небо, отнимая у него то, что когда-то делало его богом.

Внизу, у длинного дома, враги замешкались, подняли щиты к небу, и их кольцо дрогнуло. А над фьордом продолжала биться буря, ломая воду и дерево, будто сама судьба решила на миг стать щитом над Хассвиком.

Разряд шёл за разрядом, и каждый раскат будто вырывал из ночи кусок, оставляя вместо него голую, дрожащую тишину. Над фьордом вздымалась чёрная вода, драккары бились о волны и друг о друга, ломались, кренились, гасли в пене, а люди Эрлинда, ещё минуту назад уверенные в добыче, превращались в разорванную, испуганную толпу. Кто-то падал на колени, прикрывая голову щитом, кто-то бросал оружие и бежал, не разбирая дороги, будто от неба можно уйти по снегу.

Тор стоял на камне и чувствовал, как внутри что-то обрывается — тихо, без вспышки, как перерезанная нить. Не боль ударила первой, а пустота. Руки онемели, будто в них ушла кровь, ноги подломились, и он рухнул на колени в грязный снег. Холод не пришёл сразу; пришла тишина там, где раньше всегда жила тяжёлая тёплая сила, как уголь под золой. Он попытался вдохнуть — и вдох вышел простым, человеческим, хриплым.

Внизу, у берега и меж домов, волчьи знаки дрогнули. Враг отступал. Кто-то рвал с пояса полосы ткани с волком, будто хотел обмануть судьбу, кто-то отшвыривал щит, чтобы бежать легче, кто-то тащил раненого к воде, но вода теперь не принимала их, а била обратно. Над фьордом чёрная туча начала редеть, расползаться клочьями, и сквозь неё проступил серый свет, будто небо устало держать гнев.

Люди Хассвика стояли, не сразу веря. Кто-то поднял лицо к небу, кто-то смотрел на тонущие суда, не находя слов, потому что слова были слишком малы. В воздухе повис странный покой — тяжёлый, как мокрый плащ после боя.

Из длинного дома вырвались Ингрид и Торстейн. Они бежали, спотыкаясь о щепу и тела, и дым за их спинами всё ещё стлался, но уже не казался хозяином.

— Тор! — крикнула Ингрид, и голос у неё сорвался.

Она упала рядом с ним на колени, схватила его за плечо, перевела на спину. Лицо у него было серым, глаза открыты, и в них не было больше того глубинного света, который всегда выдавал в нём не совсем человека. Был взгляд юноши, который устал до дна, но ещё держится на дыхании.

— Ты слышишь меня? — прошептала Ингрид, хватая его за руку.

Рука была тёплая. Сильная. Живая. Просто рука — без грома внутри, без тяжёлой небесной дрожи. Тор с трудом шевельнул пальцами, будто проверяя, что они ещё его.

Торстейн стоял над ними, с закопчённым лицом и чужой кровью на рукаве, и смотрел на фьорд, где тонуло дерево и ломались волчьи головы. Он хотел что-то сказать — приказ, слово, крик победы — но губы не нашли ничего.

Тор вдохнул ещё раз и выдохнул так тихо, что это было почти не слышно.

Ингрид прижала его ладонь к своей, как будто могла вернуть ему то, что ушло.

Над Хассвиком стоял покой, в котором каждый понимал без подсказок: их спас не бог. Их спас выбор одного смертного, который заплатил небесной дорогой за чужой шанс выжить.