Искупление сына Одина

Глава 19. Зима и тихое пламя

Снег наконец пришёл не как гость, а как хозяин. За одну ночь он лёг толстой шкурой на крыши, на дворы, на тропы к фьорду, превратил Хассвик в молчаливые белые холмы, где каждое строение стало похожим на прижавшегося к земле зверя. Утром воздух обжигал так, что каждый вдох был небольшим ударом ножа в грудь, и слова вылетали из рта уже в виде пара.

Люди реже выходили к воде. Драккары дремали у берега, стянутые льдом, словно их держали невидимые цепи. Большую часть дня жизнь перетекла в длинный дом: там густой дым полз под крышей, смех, ругань, стук мисок и кашель перемешивались с запахом похлёбки, кислого пива и мокрого меха. Атмосфера была тяжёлой, но живой, как густой суп, в котором варятся сразу все — старики, дети, воины, рабы.

Тор впервые жил зиму не как бог, стоящий над облаками и глядящий сверху на кружащиеся снежинки, а как человек, у которого промокают сапоги и мёрзнут пальцы. Холод залезал в щели между досками, в рукава, в кости; ночью он просыпался от того, что нос немеет, и приходилось сильнее кутаться в мех.

Работы меньше не стало. С первыми настоящими сугробами она только сменила одежду. Нужно было колоть дрова, пока пальцы ещё сгибаются. Чистить проходы от двери до хлева и до колодца, прокладывая тропинки в белой каше. Таскать воду, аккуратно ступая по скользким доскам, чтобы не переломать себе ноги. Помогать старикам, чьи суставы стонали громче ветра и для которых каждый шаг по льду был как переход через горный перевал.

— Держись за мою руку, — говорил Тор старому Ульфу, подставляя плечо, когда тот выбирался из-под навеса. — Лёд не знает, сколько тебе лет.

— Лёд как враг, — ворчал тот, цепляясь за него костлявыми пальцами. — Не уважает ни молодость, ни седину.

Вечерами Тор сидел у огня, вытянув к теплу ладони, в трещинах от холода и работы. Старшие рассказывали о прошлых зимах и войнах, их голоса были ровными, как старые шрамы.

— Помню год, когда снег лежал до бедра и волки подходили почти к самым дверям, — говорил один, грея руки о кружку. — Тогда мы больше боялись голода, чем мечей.

— А был год, — добавлял другой, — когда чужие пришли по льду, как по дороге. Тихие, как тени. Лёд коварен, если думаешь, что он — щит, а он оказывается мостом.

Тор слушал и понимал, что для них холод — такой же привычный враг, как меч чужого ярла. Зима не была просто временем года. Она была испытанием, которое приходит каждый год, не спрашивая, готовы ли к нему. И сейчас, сидя среди людей Хассвика, чувствуя запах дыма, похлёбки и мокрого снега на их плащах, он впервые принимал эту зиму не сверху, а изнутри, с тем же тихим упрямством, с каким держат щит в строю, зная, что удар всё равно придёт.

В длинном доме места стало меньше, чем когда-либо. Ночи превратили его в брюхо большого зверя: люди спали плотными рядами, прижимаясь бок к боку, чтобы делиться жаром тел, как угли в куче золы. Дети устраивались целыми кучками возле очага, смешивая ноги и руки, как щенки, которых никто не решается разнимать. Женщины, закончив дневную беготню по двору, садились ближе к свету, чинили одежду при тусклом огне, тихо переговариваясь, то смеясь, то вздыхая.

Тор всё чаще оказывался среди этих мелких забот. То подбросит дров в очаг, когда пламя начинает жадно облизывать последние поленья. То принесёт воду, чтобы не заставлять старика идти к проруби по скользкой тропинке. То, заметив, как у молодой женщины выскользнул из рук плачущий ребёнок, осторожно подхватывает малыша, укачивает, чувствуя, как маленькие пальцы цепляются за его тунику.

Никто не просил его об этом как о долге. Не указывал пальцем: «Сделай, ты обязан». Руки сами тянулись — то к вёдру, то к поленнице, то к узелку с нитками, который скатился с лавки. И каждый раз, когда он успевал подставить плечо чуть раньше, чем кто-то вздыхал от усталости, в груди становилось легче, будто он сдвигал с себя невидимый груз.

Иногда в ответ он ловил короткий благодарный взгляд, быстрый, как вспышка огня в глазах. Иногда — ворчливое:

— И так бы справилась, — бросала какая-нибудь женщина, но в её голосе не было злости, скорее привычка не признавать усталость вслух.

Дети, привыкнув, что огромный, мрачный Тор может не только бить по мишеням, но и поднять упавший нож или помочь затянуть ремень на сапоге, всё чаще оказывались рядом. Они цеплялись за его колени, задавали вопросы, сыпали словами о снеговиках, о льде, о странных звуках ночного ветра. Он иногда отвечал, иногда только улыбался краем губ, но внутри от этих мелких, бессмысленных на первый взгляд разговоров становилось чуть теплее.

Он начинал понимать: сила — это не только удар меча, способный расколоть щит. Не только гром, что разрывает небо над полем. Сила — это ещё и возможность сделать так, чтобы кому-то стало на один день чуть менее тяжело: чтобы старик не упал на льду, чтобы ребёнок не плакал от страха, чтобы женщина могла хоть на миг выпрямить спину и вздохнуть поглубже.

В маленьком круге света у очага, среди тихих голосов и скрипа иглы по грубой ткани, он впервые ощутил, что-то, что шевелится у него под кожей, может быть не только громом, но и тихим пламенем, которое греет, а не жжёт.

Вечером шум в длинном доме стал плотным, как дым. Люди говорили громче, чем нужно, кто-то спорил о прошлых походах, кто-то ругался из-за пустяков, дети смеялись и плакали вперемешку. Голоса били по ушам, и Тор уже не различал отдельных слов, только гул, похожий на далёкий прибой. Ингрид поймала его взгляд через огонь, кивнула в сторону двери и коротко махнула рукой.

На дворе воздух ударил тишиной так же резко, как морозом. После гулкого говора внутри это было почти оглушительно. Снег хрустел под их шагами, свет луны лежал на сугробах голубоватым отливом, замёрзшие лужи отражали небо тусклым стеклом. Дым из труб поднимался ровными столбами, растворяясь в холодной выси, где редкие звёзды мерцали тускло, как глаза уставших воинов.

— Скучаешь по Асгарду? — спросила Ингрид, глядя не на него, а на фьорд, едва различимый в ночной синеве. В её голосе не было ни яда, ни насмешки, только осторожный интерес, как у человека, который касается свежего шрама.

— Скучаю по силе, — ответил Тор после короткой паузы. Пар вырвался изо рта вместе со словами. — По тому, как гром откликался на любое движение. По тому, как молот лежал в руке, будто продолжение кости.

Он на миг прикрыл глаза, вспоминая вкус чистого неба над Асгардом, как ветер несёт на себе запах жареного мяса и мёда, а не мокрого меха и пепла.

— Но не по песням, — добавил он тише. — Там поют так, будто все смерти одинаковы. Никто не знает имён тех, кто умирает тихо, без скальдов. Ни крестьян за морем, ни женщин в сгоревших домах. Ни тех, кто лежит в снегу, пока их дети жмутся к холодным стенам.

Ингрид долго молчала, глядя на искры, что вылетали из ближайшей трубы. Они взмывали в темноту короткими красными вспышками и тут же гасли, не успевая стать звёздами.

— Если боги всё это видят, — сказала она наконец, — очень странно, что им всё ещё хочется слушать только песни о разграбленных монастырях и красивых битвах.

— Может, им никто не поёт другое, — плечи Тора дёрнулись. — Скальды любят кровь на солнце, а не в тени. Легче запомнить клич ярла, чем имя женщины с обожжёнными руками.

— Может, — согласилась Ингрид, нахмурившись. — Но если боги и в самом деле такие, мне ближе те, кто сидит под этой крышей и делит последнюю миску похлёбки, чем те, кто слушает только гром.

Она оглянулась на длинный дом, из щелей которого просачивался свет, и на миг улыбнулась — упрямо, по-земному.

— Я не видела Асгарда, — добавила она, — но если ты когда-нибудь вернёшься туда, скажи им, что здесь тоже есть истории. Не только о том, как мы режем и горим. О том, как мы чистим снег, учим детей держать ложку и меч, как держим друг друга, когда холод вонзается в кости.

Тор посмотрел на неё. Лунный свет ложился на её лицо бледным серебром, делая черты резче, а глаза — темнее.

— Если буду говорить с ними, — тихо произнёс он, — начну с ваших имён. Пусть хоть раз услышат, о ком гремит их гром, когда падает на землю.

Возле хлева лёд зализал тропинку особенно гладко. Там днём топтались люди, выносили ведра, сено, и снег сбился в серую, утрамбованную корку, поверх которой лёг тонкий прозрачный слой. Ночью его прихватило сильнее, превратив проход в опасную дорожку.

Крик разорвал вечер так резко, будто кто-то ударил по струне. Тор и Ингрид одновременно обернулись на этот звук и почти бегом бросились к хлеву. Ноги уносили вперёд быстрее, чем успевала думать голова, дыхание жгло горло холодом.

У самой стены, там, где тропа делала поворот, на снегу лежал мальчишка. Нога его была вывернута под странным углом, лодыжка уже начинала опухать, распирая кожу под шерстяным чулком. Глаза полны слёз, губы дрожат, крик превратился в прерывистый стон.

— Кнут? — сорвалось у кого-то. — Нет… не он. Другой.

Мать ребёнка почти сразу оказалась рядом, будто выросла из снега. Щёки её были красными от мороза, а голос дрожал, как лист на ветру.

— Сынок, тихо, тихо… — она металась руками, не зная, за что хвататься: за плечи мальчишки, за его голову, за воздух. — Дыши… дыши, слышишь?

Тор опустился на колени, снег тут же промочил штаны, холод впился в кожу, но он его почти не заметил. Взгляд сам нашёл повреждённое место. Лодыжка уже распухла, словно пыталась стать вдвое больше, чем ей положено. Нога лежала под неверным углом, как сломанная ветка.

— Не трогай его! — выкрикнула мать, шипя от ужаса. — Ты сделаешь хуже!

— Или лучше, — мягко отозвалась Ингрид, положив ей руку на плечо. — Дай ему.

Тор вдохнул глубже, вытянул ладони и аккуратно положил их на опухшую лодыжку. Под пальцами кожа была горячей, как камень у очага, но этот жар был не от тепла, а от боли. Он закрыл глаза, отгородившись от криков и рыданий, и прислушался к тому, что творится внутри.

Кость под пальцами отзывалась неправильной линией, словно кто-то толкнул её в сторону. Тор аккуратно, медленно, почти нежно подтолкнул её обратно. Мальчишка закусил губу так, что выступила кровь, тело его выгнулось дугой, но крик сорвался лишь коротким всхлипом и затих.

Жар силы поднялся от ладоней по рукам, ударил в плечи, в голову. Тор почувствовал, как будто из него вычерпнули ещё одну порцию воды из всё более пустого колодца. Он держал руку, пока пульс боли не стал меньше, пока кожа под пальцами не перестала дрожать так сильно.

Через несколько мгновений дыхание мальчишки выровнялось. Слёзы ещё блестели на ресницах, но он уже мог осторожно шевельнуть пальцами ноги. Лодыжка всё ещё была отёчной, болезненной, но угол стал правильным, и боль сменилась тяжёлой, терпимой тупостью.

— Попробуй, — тихо сказал Тор. — Не вставать. Просто пошевели.

Мальчишка послушался, судорожно вдохнул, но завыть снова не стал. Вместо этого только сжал губы и кивнул, как воин, которому зажимают рану под тряпицей.

Мать опустилась на колени рядом, прижала сына к груди так крепко, что казалось, хочет спрятать его обратно в своё тело, подальше от льда и падений. Слова застряли у неё в горле. Она только смотрела на Тора — долго, будто пыталась разглядеть, кто перед ней: тот, кто режет, или тот, кто чинит.

Потом просто кивнула ему, медленно, чуть неловко, как кланяются перед образом бога, в которого не до конца верят, но всё равно надеются.

— Спасибо, — выдохнула она наконец. — Ещё одна его зима…

Тор поднялся, чувствуя, как ноги на миг стали чужими. Ингрид тронула его локоть.

— С каждым разом ты отдаёшь всё больше, — сказала она негромко.

— Значит, кому-то будет чуть меньше боли, — ответил он, глядя на следы на льду. — Пусть лёд ломает кости. Я буду ставить их обратно, пока гром под кожей ещё слушается.

После этого Тор долго не возвращался к огню. Он сел в тени, у стены дома, там, где снег был примят меньше, и прислонился затылком к шершавому бревну. Мороз пробирался через мех и ткань, цеплялся за кожу, но главным холодом была пустота внутри, будто кто-то опустошил его, зачерпывая силу пригоршнями.

Голова гудела, как будто в черепе бился слабый, но упорный гром. Руки дрожали — не от страха и даже не от зимы, а от того, что слишком много раз за последнее время вытягивали чужую боль. Дыхание стало тяжёлым, как после долгого бега в гору: каждая затяжка воздуха давалась с усилием, а грудь отзывалась тупой ноющей тяжестью.

Ингрид нашла его не сразу. Сначала он слышал, как у хлева кто-то убирает расколотый лёд, как дети ещё шепчутся, обсуждая падение, как мать уводит мальчишку в дом. Потом шаги стихли, и только тогда рядом с ним скрипнул снег.

Она присела рядом, не задавая вопросов. В руках у неё была кружка, от которой шёл слабый пар, пахнущий травами и чем-то горьковатым. Ингрид молча протянула её ему. Тор взял, и пальцы её на миг коснулись его руки — тёплые, живые, в отличие от его собственных, онемевших.

— Пей, — тихо сказала она. — А то так и вымерзнешь изнутри.

Он сделал несколько маленьких глотков. Тепло от отвара расползлось по горлу, по груди, но гул в голове не утих. Ингрид смотрела на него так, будто впервые видела в нём не только того, кто бьётся и тренируется, а человека, который иногда едва держится на ногах.

— Каждый раз, когда ты творишь свои чудеса, — произнесла она, не глядя в глаза, — из тебя уходит больше, чем из любого, кто просто машет мечом до потери сил.

Тор усмехнулся, но усмешка вышла слабой.

— Это не чудеса, — ответил он. — Я не могу вернуть то, что уже ушло. Не могу зашить огонь обратно в плоть. Только немного отодвинуть боль. Немного подтолкнуть тело, чтобы оно само не сдалось.

Он на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как мир вокруг слегка плывёт.

— Я не знаю, сколько ещё таких раз выдержу, — признался Тор, и голос его стал хриплым. — Не знаю, когда этот колодец станет пустым совсем. Боюсь однажды не успеть подняться, когда рядом будет лежать тот, кого я… не готов терять.

Последние слова прозвучали тише, чем хотелось, но от этого только резче. В них не было жалости к себе, только страх за других — за тех, чьи лица уже прочно вплелись в его дни: за Лив, что смеётся у очага, за Торстейна, что идёт первым в бой, за Ингрид, чья рука сейчас по-прежнему лежала на снегу рядом с его.

— Ты боишься не упасть, — сказала она после паузы. — Ты боишься не встать вовремя.

— Да, — коротко кивнул он.

Ингрид чуть придвинулась ближе, плечом коснувшись его плеча. Не утешая, не обещая, чего не могла выполнить, просто разделяя с ним этот холод и эту усталость.

— Тогда берегись, громовержец без молота, — тихо произнесла она. — Мы не для того научились стоять рядом с тобой в строю, чтобы смотреть, как ты падаешь там, где нет врага. Если тебе будет нечем дышать, кому-то из нас тоже станет нечем.

Он опустил голову на стену и впервые за этот день позволил себе просто сидеть, слушая её голос и собственное тяжёлое дыхание, похожее на болезнь, которая приходит не в тело, а в саму силу. И всё же рядом с ней пустота внутри казалась не такой чёрной, а горький страх за тех, к кому он теперь был привязан сильнее, чем к собственному имени, становился не только слабостью, но и тем, ради чего стоило держаться на ногах.

Ночь подступала медленно. Люди один за другим уходили в дом, двери глухо хлопали, как закрывающиеся щиты. Тор всё ещё сидел у стены, снег под ним подтаял и снова схватился коркой, холод пробирал снизу, но он не двигался, словно боялся, что любое движение развалит его изнутри.

Шаги Астрид он услышал раньше, чем увидел её. Характерный стук посоха о землю, неторопливый, ровный. Вёльва подошла и, не говоря ни слова, опустилась рядом, тяжело, как человек, который и впрямь устал. Посох лег ей на колени, рука в морщинах скользнула по выщербленному дереву.

— Ты гаснешь быстро, Тор, сын того, кто любит гром, — сказала она, глядя перед собой. — Каждый раз, когда тянешься к чужим ранам, искра в тебе тускнеет, как уголь, на который слишком часто дуют.

Он провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами шершавую кожу, стянутую ветром и усталостью.

— Можешь ли ты… — начал Тор и запнулся, подбирая слова, — научить меня черпать так, чтобы не ломаться самому? Как дерево, которое не трескается под первым же тяжёлым снегом.

Астрид тихо фыркнула, но не насмешливо.

— Дар, что тебе дали, — не из тех, что становятся легче от слов и трав, — ответила она. — Я могу смазать твои суставы жиром, могу дать тебе корень, чтобы сердце стучало ровнее. Но цену за каждую вытянутую из тьмы жизнь ты будешь чувствовать в своих костях. Таков узор.

Тор сжал пальцы в кулак, чувствуя, как под кожей откликается тот самый упрямый гром.

— Значит, однажды я просто сломаюсь, — глухо сказал он. — И когда рядом будет лежать тот, кого я не смогу потерять, рукой шевельнуть не выйдет.

Вёльва повернула к нему голову. В её глазах отражалась не только луна, но и что-то глубже — знание тех троп, по которым он ещё не ходил.

— Иногда сами боги смотрят на тех, кто тратит себя не ради славы, а ради чужого дыхания, — медленно произнесла Астрид, — немного иначе, чем на обычных убийц. Они привыкли к тем, кто просит силы, чтобы бить. Но те, кто отдаёт свою силу, чтобы кто-то ещё дышал, оставляют другой след в их взгляде.

— И что мне с этим следом? — Тор криво усмехнулся. — Когда под ногами лёд, он не спрашивает, ради чего ты шёл.

— Верно, — кивнула она. — Лёд не спрашивает. Война — тоже. Но тот, кто видит, ради кого он падает и поднимается, идёт по этим тропам не так, как тот, кто считает лишь головы на своём пути. Ты боишься сломаться. Это хорошо. Бойся больше стать камнем, который никого не держит, только давит.

Они замолчали. Ночной воздух холодил лёгкие, но уже не казался таким острым. Где-то у фьорда каркнул ворон, откликнулся другой. Звук разнёсся по снегу, как знак, не обещающий ни спасения, ни гибели.

— Твой путь долгий, — тихо добавила Астрид. — Идти по нему придётся тебе одному. Но это не значит, что он пуст. Вокруг тебя уже есть те, ради кого ты тратишь свой свет. Помни об этом, когда в следующий раз потянешься к ране и почувствуешь, как внутри становится пусто.

Тор глубоко вдохнул. Пустота в груди всё ещё была, тёмная, тяжёлая, но рядом с ней теплилось что-то иное — слабое, как уголь под золой, но упрямое. Ночной воздух больше не резал так больно, а долгий путь впереди казался всё таким же трудным, но чуть менее одиноким.