Искупление сына Одина

Глава 32. Огненный круг

Они отступали от воды, и вместе с ними в деревню вкатывался бой — тяжёлый, мокрый, пахнущий железом. Узкие улицы Хассвика, где обычно таскали рыбу и дрова, стали коридорами, скользкими от снега, крови и растоптанной грязи. Здесь щит уже не был просто щитом: им закрывали лицо от удара, плечо от стрелы, соседа — от ножа, который мог вынырнуть из любой тени.

Сигмунд не ждал, пока враг сам найдёт дорогу к длинному дому. Проходы заранее были перекрыты возами, брёвнами, щитами, наваленными в грубые барьеры. Между домами оставались узкие горлышки, где двоим не разойтись, и там воины Хассвика держали копья низко, как клыки.

— Не вразброд! — донёсся голос ярла, и его было слышно даже сквозь крики. — По линии! Отряды отходили не хаотично. Они знали, где свернуть, где пропустить врага глубже, где закрыть проход и ударить с двух сторон. Тор шёл с одним из таких, чувствуя спиной стену дома и дыхание товарища рядом. Деревня, которую он успел полюбить за дым, труд и живые лица, теперь стала ловушкой, где каждый камень уже запоминал свежую кровь.

Люди Эрлинда рвались вперёд, опьянённые тем, что вышли с берега живыми и давят числом. Они ломали строй ради того, чтобы первыми ворваться в дом, сорвать крышу, вытащить добычу из тёплых углов. Их крики гремели по улицам, но в этих криках слышалась жадность, и жадность делала шаги глупее.

Стрелы прилетали сверху. С крыш, из узких окон, из-за приоткрытых дверей. Не всегда видно, кто пускает — только сухой свист, и человек падает, будто ногу у него выбили. Один из волчьих споткнулся у самого барьера, схватился за бок, и кровь потекла по кольчужным кольцам тёмной струйкой. Его товарищ рванулся вперёд, но тут же получил стрелу в шею и рухнул на колени, давясь собственным дыханием.

— Слева! — крикнул кто-то из Хассвика. — Не пускай к дверям!

Тор поднял щит выше, прикрывая лицо, и почувствовал, как по дереву ударило что-то острое. Древко дрогнуло и осталось торчать, как игла. Он не стал выдёргивать — времени не было.

Впереди их «карман» захлопнулся. Враги влетели в него, уверенные, что догоняют отступающих, и тут по ним ударили с боков: копья из-за воза, стрелы с крыши, короткие рубки в тесноте, где не размахнуться. Тор шагнул вперёд, ударил щитом в грудь ближайшему, прижал его к бревну, и меч нашёл место под ребром. Тело обмякло, и оно стало ещё одним камнем под ногами, ещё одной преградой в проходе.

Дым уже шёл меж домов — не от очага, а от подожжённого сухого. Где-то закричала женщина, и крик оборвался, будто его накрыли ладонью. Тор стиснул зубы, двигаясь дальше вместе с отрядом, и понял: теперь каждая улица — проход смерти, а каждый шаг решает, увидит ли Хассвик утро.

Они прошли ещё один проулок, и там уже лежали свои — не в ряд, а как их уронила теснота. Кровь на снегу быстро делалась тёмной, смешивалась с грязью, и сапоги липли к земле, будто сама улица держала каждого, кто ступал по ней. Дым стлался ниже, цеплялся за лица, щипал глаза, и в этом дыму чужие крики звучали ближе, чем должны.

К Тору потянулись руки. Не просьбы словами — пальцы, вцепившиеся в рукав, в плащ, в запястье, как в последнюю верёвку.

— Тор… — прохрипел кто-то, и имя прозвучало не как зов, а как стон.

Один мужчина лежал у стены с рассечённым плечом; рана была широкая, и мясо под ней дышало, а кровь била рывками. Другой сидел, упершись спиной в воз, с проколотым бедром и белыми губами, будто уже не чувствовал ног. Третий, молодой, держался за грудь, сипел и не мог вдохнуть, как следует, после удара, который вдавил ему воздух внутрь. И каждый из них хотел жить, как бы ни говорил раньше о славной смерти.

Тор понял, что не может помочь всем. Эта мысль была хуже любого железа. Он опустился на колено у того, что истекал плечом, и прижал ладонь к разорванной коже. Тепло пошло тяжело, будто он вытаскивал его из самого себя. Воин дернулся, заскрипел зубами. Тор держал, пока кровь не стала медленней, пока взгляд не перестал мутнеть.

— Поднимайся, — выдохнул Тор. — Держи щит.

Тот кивнул, будто ему вернули не только силу, но и имя, и попытался встать, опираясь на стену.

Рядом кто-то захрипел тоньше. Тор повернул голову — и увидел глаза, которые уже уходят, хотя рот ещё пытается что-то сказать. Он метнулся на полшага, но тут же его снова ухватили за локоть.

— Мне… — прошептал тот, что с бедром, и пальцы его побелели на ткани.

Тор разорвался внутри. Он прижал ладонь к бедру, чувствуя под пальцами горячую липкость, и снова отдал тепло. В груди у него стало пусто, как в очаге, который забыли подкормить. Руки начали дрожать — не от страха, от опустошения.

— Перевяжите его! — крикнул он, не поднимая головы. — Туже! Не дай крови уйти!

Кто-то из своих тут же встал рядом, рванул ремень, затянул выше раны, и мужчина застонал, но глаза его снова поймали свет.

А тот, что задыхался, продолжал сипеть, и Тор видел, как вокруг его губ темнеет, как он с каждым мгновением становится легче, будто его уносит. Тор потянулся к нему — и в этот миг по улице ударили крики, и чей-то щит с глухим стуком врезался в барьер.

— Они здесь! — заорал кто-то.

Тор поднялся, качнувшись. Мир сузился до лиц, крови и собственных ладоней. Он успел только схватить парня за ворот и подтянуть ближе к стене, чтобы его не растоптали, и понял, что рядом уже умирают без его прикосновения — просто потому, что он не успел повернуться. Эти погасшие взгляды выбивали воздух из груди сильнее усталости.

Он вытер ладони о снег, будто мог стереть с них выбор, и снова поднял меч. Впереди в дыму двигались тени, и Тор шагнул к ним, чувствуя, как в руках остаётся всё меньше тепла, а на плечах — всё больше чужих жизней.

У прохода, где враг ломился сильнее всего, Сигмунд стоял сам — не как ярл у стола, а как воин у бревна. Баррикада из воза и брёвен дрожала под ударами, щиты на ней были вбиты клиньями, и по ним уже шли трещины, как по льду весной. Плащ Сигмунда был разорван на плече, борода перепачкана кровью — своей или чужой, уже не различить в этой каше дыма и крика. Он держал щит низко, меч коротко, и каждый его шаг был точен, будто он вбивает кол в землю.

— Не давать пройти! — рявкнул он, и голос перекрыл вой ветра и грохот железа. — Держать!

Очередная волна ударила в узость прохода, и лица в волчьих накидках полезли вперёд, как из тёмной воды. Сигмунд принял удар щитом, отбил сверху вниз, затем боковой, и ещё один — быстрый, в тесноте, где мечи цеплялись за плечи и за ремни. Он успел ударить рукоятью в зубы одному, сбить второго плечом, и на миг казалось, что стена держится на одном его дыхании.

Потом чужая сталь нашла щель. Не красивым размахом — коротко, снизу, между краем щита и поднятой рукой. Тор увидел это, как видят молнию боковым зрением: вспышка движения, слишком поздняя для ответа. Меч прошёл по боку Сигмунда глубоко, и кровь сразу хлынула, тёмная, густая, окрашивая мех и ткань.

Сигмунд не упал сразу. Он только на миг сжал челюсть, будто удержал в себе стон, и всё равно поднял щит выше, закрывая проход.

— Стоять! — вырвалось у него ещё раз, тяжело, как камень. — Не…

Слово не договорилось. Ноги у него подломились, и он осел, опираясь на щит, как на последний столп. Глаза не погасли, но в них стало меньше тела и больше тени.

Тор бросился к нему, пробиваясь сквозь своих, чувствуя, как бой вокруг на миг сжимается до одного этого падения. Он упал на колено рядом, подхватил ярла под плечо, и ладонь сама легла на рану, туда, где тёплое уходило наружу.

— Сигмунд, — выдохнул Тор, и имя прозвучало хрипло. — Держись.

Ярл посмотрел на него, будто хотел улыбнуться, но губы лишь дрогнули.

— Дом… — сказал он так тихо, что это почти утонуло в шуме. — Не дай… им…

Тор прижал ладонь крепче, посылая тепло, и оно ударило в него откатом, как тяжёлый молот. В глазах потемнело на миг, воздух стал острым, будто его самого резанули под ребро. Но кровь под рукой начала замедлять бег, и Сигмунд снова вдохнул, коротко, болезненно.

— Отнесите его! — крикнул Тор, не поднимаясь. — Под крышу! Быстро!

Рядом кто-то рванулся помочь, и в этот миг баррикада снова затряслась от удара. Враг почуял слабину. Тор поднял голову — дым, лица, волчьи знаки, узкий проход, который нельзя отдать. Он отпустил ярла неохотно, как отпускают удержанный клинок, и встал, чувствуя в руках тяжесть и пустоту.

— Держать проход! — повторил он уже своим голосом, и щиты вокруг него сомкнулись плотнее, будто сама деревня сжала зубы.

Сигмунда унесли на руках на два шага вглубь, к стене, где дым был гуще, но ножи не так легко находили горло. Тор едва успел подняться, как рядом рухнули ещё двое — словно земля решила собрать дань сразу. Один осел на колени с пробитой грудью, хватая воздух ртом, как рыба на берегу. Другой упал лицом в снег, и когда его перевернули, половина лица у него была рассечена так, что кровь текла по зубам тёмной слюной.

— Тор! — закричали сзади. — Сюда!

— Здесь! — рявкнули с другой стороны, и в этих голосах была одна и та же просьба, только разными горлами.

Тор шагнул к ним и остановился, будто на невидимой черте. Перед ним лежали трое, и каждый был последним шансом. Сигмунд — голова и стержень. Если он уйдёт, страх разорвёт строй быстрее, чем волчьи мечи. Молодой, с грудью, уже смотрел на Тора широко, цепляясь взглядом, как тонущий за соломинку, и в этом взгляде было не про славу, а про простое: жить. Третий хрипел сквозь кровь, пытаясь поднять руку, будто хотел прикрыться от собственной смерти.

Сердце у Тора металось, как птица в дыму. Он знал, что не может успеть ко всем, и от этого знания горло сводило судорогой. Но руки, будто не спросив его, потянулись к Сигмунду. Не потому, что ярл был дороже человека, а потому, что смерть ярла могла утащить за собой десятки.

— Держите проход! — крикнул Тор, и голос его сорвался в хрип. — Не пускайте их к дому!

Он опустился рядом с Сигмундом, прижал ладонь к боку, где кровь ещё искала выход. Под пальцами было горячо и мокро, мех лип к коже. Тор послал тепло — не осторожно, как раньше, а глубоко, жадно, будто бросал последние поленья в очаг.

Мир сузился до одного места под его рукой. Крик, железо, удары по баррикаде — всё стало далёким. Он чувствовал, как ткань плоти поддаётся, как рвётся и снова сцепляется, как будто он стягивает не рану, а тонкую нить, на которой держится весь Хассвик. Сигмунд дёрнулся, вдохнул сквозь зубы, и дыхание его стало ровнее — тяжёлым, но живым.

В тот же миг у Тора потемнело в глазах. Тепло, которое он отдавал, выжгло пустоту внутри, и ноги на миг стали чужими, слабым деревом. Он качнулся, опираясь ладонью о щит, и услышал рядом чужой, резкий крик:

— Прорыв! Справа!

Этот крик вернул его к реальности ударом. Тор поднял голову, моргнул, разгоняя тьму, и увидел, как волчьи накидки снова давят в узость, как баррикада дрожит, как щит соседа сползает вниз.

Он оглянулся на молодого с пробитой грудью. Тот всё ещё смотрел на него, губы у него дрожали, и воздух выходил свистом. Тор сделал шаг к нему — и понял, что ладони уже леденеют от пустоты, что тепла почти не осталось.

— Перевяжите! — выдавил он, обращаясь к своим. — Держите ему голову! Не дайте захлебнуться!

Он стиснул рукоять меча и поднялся, чувствуя, как в груди стягивается жестокая правда: выбор сделан, и он режет пополам. А враг не ждёт, пока сердце залечит себя словами.

Тор поднялся на ноги, моргнул, прогоняя тьму, и в тот же миг увидел, что строй держится не на крике ярла, а на чужой, молодой злой воле. Торстейн уже не стоял в одном месте. Он метался между проходами, появлялся там, где баррикада дрогнула, где щит опустили от усталости, где копьё застряло в чужом теле и рука замешкалась.

— Сомкнуть! — бросал он, и голос его был коротким, как удар. — Влево! Не дайте им обойти!

Он подставлял свой щит, когда сосед не успевал поднять свой, ловил на дерево чужой клинок, отталкивал плечом растерянного, вытаскивал его из-под ног, чтобы того не затоптали. В глазах у Торстейна не было прежней гордой искры — там стояло знание, которое приходит сразу и без спроса: любой промах здесь — это не его рана, а чужая смерть.

У одного из переулков враги прорвались слишком глубоко. Волчьи накидки мелькнули меж домов, и Тор увидел, как они уже тянут в сторону узкой тропы, ведущей к двору, где прячут женщин и детей. Кто-то из своих закричал, но крик утонул в грохоте щитов.

Торстейн глянул туда один раз — и сделал то, на что решаются только те, кто уже перестал верить в лёгкие пути. Он вырвал из рук одного из мужчин горящую головню, подскочил к ближайшему дому, где крыша была сухая, и швырнул огонь в щель под навесом.

Пламя схватило дерево сразу, будто оно ждало этого. Огонь взвился, загудел, пошёл по стене вверх, как яростный зверь, и переулок наполнился жаром. Проход перекрыло рыжим валом, и враги, уже уверенные в добыче, отшатнулись, закрывая лица щитами.

Но вместе с ними отрезало и часть своих. Двое из Хассвика, оказавшиеся по ту сторону, замерли на миг, поняв, что назад дороги нет. Им пришлось уходить другой тропой — в тесноту, под усилившийся натиск, где копья уже не доставали до врага так удобно.

Лицо Торстейна было натянуто, губы стянуты в тонкую линию. Он не смотрел на тех, кого отрезал, будто знал: если посмотрит — руки дрогнут.

Тор подошёл ближе, чувствуя запах горящего дерева, который резал сильнее дыма очага. Он увидел, как на лбу у Торстейна выступил пот, как пальцы на рукояти побелели, и понял: парень, которого он когда-то считал просто гордым наследником, теперь несёт груз, от которого ломаются не хуже, чем от вражеского меча.

— Ты… — начал Тор, но слова не нашли места в этом гуле.

Торстейн коротко глянул на него. В этом взгляде было страшное спокойствие — не от смелости, а от того, что времени на сомнения не осталось.

— Если не так, они будут у длинного дома, — сказал он глухо. — А там уже не остановить.

Огонь ревел в переулке, отбрасывая пляшущие тени на снег, и эти тени казались живыми. Тор стиснул меч и шагнул туда, где ещё держалась линия, понимая: теперь им приходится воевать не только с волками Эрлинда, но и с огнём, который они сами подняли, чтобы выжить.

К вечеру бой стянулся к длинному дому, как кровь стягивается к ране. Всё, что ещё держалось на улицах, откатывалось сюда, под его тёмную крышу, к толстым брёвнам, пропитанным дымом многих зим. Снаружи снег был истоптан в грязную кашу, и в ней валялись обломки щитов, копий, ремней, чужие и свои тела, словно земля уже не различала, кто чей.

Внутри длинного дома стояли те, кого раньше берегли от передовой. Женщины с повязанными волосами, старики с руками, помнящими топор лучше, чем веретено, держали всё, что нашли: кухонные ножи, короткие топоры, сломанные копья, дубины. У входа лежали запасные щиты, лавки сдвинули, как барьеры, и между ними оставили проходы, чтобы можно было ударить и отступить. На дальних местах, за стеной из дерева и тел, прятались дети; они жались друг к другу, и даже когда им шептали, чтобы молчали, их страх всё равно дышал — маленькими, частыми вдохами.

Снаружи враг сомкнулся неполным, но плотным кольцом. Волчьи накидки мелькали в сумерках, щиты блестели мокрым краем. Они кричали, подбадривая себя, и этот крик бил в стены, как дождь. Над кольцом вспыхивали факелы — один за другим — и летели к крыше. Стрелы шли следом, чтобы никто не высунулся без платы.

— Туши! — кричали внутри. — Снег! Вода!

Люди Хассвика сбивали факелы шестами, кидали на них мокрые шкуры, забрасывали снегом. Ведро за ведром уходило на искры, и всё равно сухие балки под самой крышей начали хватать огонь. Сначала — тонкой ниткой дыма, затем — рыжим языком, который лизнул шкуру и не захотел отпустить. Запах изменился: к поту и крови прибавилась гарь дома, и от неё у Тора свело челюсть.

Он стоял у входа вместе с Торстейном и Ингрид. Двери укрепили щитами, оставив узкую щель для выхода и удара. Торстейн держал щит высоко, глядя наружу так, будто хотел прожечь взглядом волчье кольцо. Ингрид натянула тетиву и опустила лук, не тратя стрелу зря, ожидая, когда появится цель. Тор ощущал, как мир сжимается до этого здания: щит, клетка и костёр сразу.

Снаружи ударили снова. Дерево у входа затряслось, словно в него врезался бык.

— Держать! — рявкнул Торстейн.

Тор упёрся плечом в щитовую преграду, чувствуя, как под пальцами вибрирует дерево. В голове мелькнуло ясное и холодное: если крыша займётся всерьёз, они задохнутся раньше, чем мечи доберутся до них. Он оглянулся на тёмный зал, на лица у огня, на детей за лавками, и понял, как тонка стала их земля: одна крыша, один вдох, один шаг до общей могилы.