Искупление сына Одина

Глава 7. Чужак среди своих

Дни в Хассвике потянулись один за другим, как связка одинаковых серых облаков над фьордом. Тор вставал с первыми звуками во дворе: лай собак, скрип двери хлева, тяжёлые шаги к колодцу. Сырой холод лез в рубаху, бодрил лучше любого окрика. Он брал вёдра, таскал воду, тянул поленья к очагам, помогал в стойлах — выкидывал грязную солому, подсыпал свежую, гонял упрямых свиней к корыту.

Сначала каждое движение отзывалось болью в непривычных мышцах. Плечи ныли, поясница тянула так, будто по ней прошёлся молот, руки дрожали от ведра с водой не меньше, чем раньше — от боевого топора. Но неделя за неделей тело стало чуть крепче. Спина уже не ломалась от одной охапки дров, пальцы уверенно сжимали ручки вёдер, шаги по двору стали ровнее, тяжесть перестала казаться непосильной.

Люди тоже начали меняться в отношении к нему, хоть и медленно. Они меньше пялились, перестали оборачиваться на каждый его шаг, как на диковинную рыбу, выброшенную морем. В их глазах странный пришелец постепенно превращался в ещё одну фигуру на фоне деревни: парень, который носит воду, выносит навоз и по утрам выходит на тренировку с копьём.

Иногда кто-то кивал ему при встрече у колодца или у причала — коротко, без лишних слов. Во время работы могли бросить: «Держи крепче», «Не урони», «Подай сюда» — тем же тоном, каким обращались к любому юноше. Для Хассвика это было почти признанием: раз с тебя спрашивают по-обычному, значит, считают своим, пусть и с прицепом «мальчишка с берега».

Но каждый вечер, когда он ложился на свою жёсткую подстилку в углу длинного дома и смотрел в закопчённый потолок, Тор ясно чувствовал, что между ним и этими людьми всё равно лежит пропасть. Не та, что измеряется длинной фьорда или высотой гор, а другая — небесного происхождения. Он помнил гром, Радугу, взгляд Одина, их слова о судьбе и крови, и знал: как бы глубоко он ни влез в их грязь и дым, в нём всё равно живёт то, чего они никогда не увидят. И именно из-за этого он оставался чужаком среди своих, каким бы привычным ни становился его силуэт в узких проходах Хассвика.

Чаще других рядом с Тором оказывался тот самый трэл, которого недавно пороли во дворе, — Ивар. Он работал тихо, почти бесшумно: таскал воду, выносил навоз, чинил сети у стены, не поднимая лишний раз головы. Спина его ещё помнила удары — при каждом наклоне лицо немного бледнело, губы сжимались, но ни жалобы, ни стона от него не слышно было, будто он боялся самого звука своей боли.

Однажды, разбирая вместе с ним груду мокрой соломы у хлева, Тор заметил, как Ивар вдруг задержал дыхание и замер, опершись руками о вилы. Плечи его дрогнули, словно кто-то невидимый ударил по свежим шрамам. Пот блестел у него на висках, а губы побелели.

— Сядь, — коротко сказал Тор, кивнув в сторону тени у стены. — Иначе свалишься прямо в навоз, толку от тебя будет ещё меньше.

Ивар послушался неожиданно быстро, опустился на низкий порог хлева. Тор присел рядом, протянул руку и коснулся его плеча. Кожа под пальцами вздрогнула, мышцы напряглись — тело всё ещё помнило плеть и реагировало на любое прикосновение, как на новый удар.

— Тише, — буркнул Тор, больше себе, чем Ивару. Он провёл ладонью чуть выше, вдоль спины, не нажимая. Сквозь грубую ткань рубахи он почти чувствовал, где проходят свежие рубцы — там горячо, натянуто, как плохо зашитый шов. Он позволил небольшому, осторожному теплу стечь из груди к пальцам, не так, как у Лив, а лишь умеряя боль, словно приглушая слишком громкий звук.

Ивар вздрогнул ещё раз, потом медленно выдохнул. Лицо его чуть оттаяло, напряжение в плечах ослабло. Боль никуда не ушла, но перестала быть острой, выматывающей. Он поднял глаза на Тора — серые, усталые, с тем самым взглядом человека, который давно привык не ждать добра. Теперь в них мелькнуло другое: растерянная благодарность, осторожная, как шаг по льду.

— Спасибо, — мягко выдохнул он, не опуская взгляда. Без длинных речей, без вопросов о богах и знаках. Просто одно короткое слово, за которым стояло больше, чем могли бы выразить любые клятвы.

Тор кивнул, будто это было самое обычное дело, и поднялся, снова берясь за вилы. Ивар, через миг поднявшись следом, работал чуть свободнее, уже не вздрагивая от каждого наклона. В шуме дня их короткий разговор растворился, но для Тора это «спасибо» прозвучало громче многих песен, что он слышал когда-то в Асгарде.

К середине дня усталость делала людей резче, а языки — острее. Тор с Иваром как раз сваливали кучу мокрой соломы у хлева, когда к ним подошёл один из молодых воинов, Харальд, известный любовью к грубым шуткам и тем, что смеялся громче всех.

Он остановился совсем близко, окинул их ленивым взглядом и ткнул сапогом в Ивара, не сильно, но достаточно, чтобы тот дёрнулся.

— Смотри-ка, — протянул Харальд, — трэл уже отдыхает в тени, да ещё и с приятелем. Не слишком ли вас балуют, если вместо работы вы тут на лавочке сгниваете?

В его голосе был не просто смех — вязкая злоба, от которой хотелось вытереть уши. Ивар опустил голову ещё ниже, пальцы на древке вил сжались до побелевших костяшек.

Тор почувствовал, как внутри вспыхивает гнев, быстрый, горячий, знакомый. Пальцы сами сжались в кулаки, готовые врезаться в самодовольное лицо, в эту ухмылку, которая так любила смотреть сверху вниз.

— Он только что отработал не меньше твоего, — выдохнул Тор, удерживая кулак возле бедра. — Спина после плети не так быстро забывает удары.

Харальд хмыкнул, наклоняясь ближе.

— О, заговорил, мальчишка с берега. Тебя когда трэл вытирать будет? Или ты теперь будешь лечить его нытьё, вместо того чтобы работать?

Слова были как плевок. Тор почувствовал, как жар поднимается к лицу, но голос, когда он заговорил, звучал удивительно ровно.

— Если ты не можешь сделать свою работу без того, чтобы выбивать душу из других, — сказал он, глядя Харальду прямо в глаза, — может, слаб ты сам, а не трэл.

Двор словно на миг втянул воздух. Разговоры вокруг стихли, даже свиньи у загона перестали визжать. Не каждый решился бы так говорить с человеком из дружины ярла, да ещё при других. Несколько голов повернулось в их сторону; кто-то прикусил язык, ожидая, чем кончится.

Харальд сузил глаза, ухмылка сползла, оставив на лице жёсткую, колючую маску. Он уже сделал полшага вперёд, плечи чуть подались вперёд — всё в нём обещало драку.

Но в этот момент мимо двора медленно проходил Сигмунд. Его тень легла поперёк утоптанной земли, взгляд скользнул по троим быстро, но достаточно, чтобы каждый почувствовал, как холоднеет воздух.

Харальд резко выпрямился, усмешка вернулась, но уже другой — злой, тонкий разрез губ.

— У нас ещё будет разговор на тренировках, целитель, — тихо бросил он, отступая. — Посмотрим, кто слаб.

Он ушёл так, словно просто проверял, как идёт работа. Трое вдохнули почти одновременно. Ивар осторожно посмотрел на Тора и снова опустил взгляд, а Тор почувствовал во рту сухой, металлический привкус — вкус собственной злости, впервые высказанной вслух без грома за спиной.

Вечером в длинном доме разжигали огонь, и тени от пляшущих языков пламени бегали по закопчённым балкам, цепляясь за резьбу и старые щиты. В очаг бросали сырые поленья, они шипели, дым стелился под потолком, впитываясь в шерсть плащей и волосы.

Мужчины сидели за столами, навалившись плечами на грубые доски. В мисках дымилась похлёбка из рыбы и ячменя, густая, тёплая. Пили тёмное пиво, которое больше грело изнутри, чем радовало вкусом; кружки тяжело стукались о стол, брызги летели на потрескавшиеся доски. Женщины ходили между лавками, подливая, забирая пустое, кто-то уже садился на край, устало выдыхая после долгого дня.

Скальд стоял ближе к очагу, прислонившись к столбу. Его голос был не громким, но цепким, как крючок сети. Он пел старую песню о дальнем походе: как драккары пересекали серое море, как волны били в борта, как мужи из Хассвика и соседних фьордов возвращались с серебром, трофеями и рабами. В песне крики врагов звучали как музыка, пламя на крышах — как украшение к славе, а каждый, кто поднялся на борт живым, становился строкой, достойной памяти.

Тор сидел ближе к стене, обхватив ладонью грубую кружку. Раньше такие песни будили в нём только азарт: желание рваться вперёд, ломать, жечь, оставлять за собой гром и пепел. Сейчас этот знакомый жар всё ещё поднимался, но рядом с ним шла другая тень. Он видел не только горящие крыши, но и женщину, плачущую над свёртком, в который завернули мёртвого ребёнка. Видел спину Ивара под плетью, девочку Лив на досках причала.

Он поймал себя на том, что смотрит не на скальда, а на лица тех, кто сидит за столами. На мужчину с пустым рукавом, аккуратно заправленным в пояс. На женщину, чьи глаза автоматически ищут пустое место на лавке рядом, хотя там никого уже давно не садят. На старика, крепче остальных сжимающего кружку, когда в песне звучат имена погибших. Многие здесь уже теряли кого-то в этих «славных» походах, и в их взглядах пламя отражалось иначе, чем в словах скальда.

Песня, воспевавшая кровь и огонь, вдруг стала для Тора звучать иначе: как тонкая нить, натянутая между славой, которой хвастаются в Вальгалле, и тихими потерями, о которых здесь молчат, опуская глаза в миску.

Когда песня смолкла, и скальд сделал глоток из своей кружки, шум в доме постепенно вернулся — кто-то загремел мисками, кто-то переспросил соседа про подробности похода. Тор допивал пиво маленькими глотками, глядя в мутную поверхность, и ловил себя на том, что лицо у него, должно быть, мрачнее, чем он хотел показывать.

Рядом с ним на лавке двигнулось дерево, и знакомый голос прозвучал почти у самого уха:

— Чужак, ты смотришь грустнее старого пса у порога, у которого отняли кость.

Он повернул голову. Ингрид сидела неподалёку, опершись локтем о стол, кружка в её руке была наполовину пуста. Свет огня выхватывал резкие скулы, прищур, тонкую насмешку в уголке губ.

— День тяжёлый? — продолжила она. — Полный брёвен, грязи и глупых песен скальда?

Тор фыркнул, пытаясь поднять голову чуть выше.

— Я видел песни куда ярче и кровавее, — огрызнулся он. — И слушал не одного скальда, которому стоило бы поучиться у ваших.

Слова прозвучали менее уверенно, чем ему хотелось. В этом доме за его плечами не было ни Асгарда, ни грома, только дрова, копьё и пара исцелённых раненых. Ингрид приподняла бровь, не отводя взгляда.

— Видеть и пережить — разные вещи, — спокойно сказала она. — Здесь ценится не тот, кто слышал много песен, а тот, кто вернулся из похода живым. Пусть даже без куска руки.

Она кивнула в сторону однорукого мужчины у другого стола. Тот как раз громко смеялся над чьей-то шуткой, ловко подцепляя хлеб оставшейся рукой.

Тор хотел возразить, но вместо этого только сжал кружку сильнее.

— Сегодня днём ты говорил с Харальдом, — добавила Ингрид уже тише. — Не каждый здесь открыто встаёт между трэллом и дружинником.

Он мельком взглянул на неё, ожидая новой насмешки. Но в её улыбке, быстрой, почти невидимой, мелькнула другая тень — короткое, осторожное одобрение.

— Для начала неплохо, бог грома, — бросила она, допивая пиво. — Ещё пару раз так — и, глядишь, тебя будут слушать не только из-за слухов о твоих руках.

Она поднялась, уходя к своему месту, щит стукнул об край лавки. А Тор вдруг понял, что этот короткий знак признания, почти не заметный для других, согрел его сильнее, чем дымный огонь в очаге и крепкое пиво вместе взятые.

Ночью Тор долго не мог уснуть. Шорохи длинного дома — чей-то храп, скрип доски, потрескивание углей в очаге — только сильнее подчёркивали его собственную бессонницу. Когда сон всё же пришёл, он лёг на него тяжёлой шкурой, как зимний снег на крыше, под которым трещат балки.

Ему приснилось, что он снова стоит в оружейной Асгарда. Холодный каменный пол под ногами, стены, увешанные щитами павших, мечи, копья, топоры — всё на своих местах, будто никаких морей и деревень у фьорда никогда не существовало. Воздух пах не дымом и навозом, а железом, маслом и старой кровью. В глубине зала, в тени, сидел Один, опираясь подбородком на рукоять копья. Его плащ стекал по ступеням, как тёмная вода, а единственный глаз спокойно и тяжело смотрел прямо на сына.

Тор попытался заговорить. Губы шевельнулись, но слова застряли в горле, превращаясь в сухой хрип. Он хотел спросить, зачем ему эта жизнь среди смертных, зачем дрова, грязь, чужая боль под пальцами вместо грома и молота. Почему в его руках теперь кровь замирает, а не кипит. Но язык будто прирос к нёбу, и из горла выходил только рваный звук, не достойный ни бога, ни человека.

Над их головами, под сводами оружейной, кружили вороны. Крылья шуршали, как чёрные плащи, перья осыпались вниз и падали на каменный пол. И каждое перо, коснувшись пола, превращалось в человеческий силуэт: ярл Сигмунд с тяжёлым взглядом; Торстейн, с рукоятью меча за плечом; Ингрид, опирающаяся на щит; Ивар, с опущенными плечами и шрамами на спине; рыжая Лив, босиком, с целой ногой. Они стояли вокруг, полупрозрачные, словно вырезанные из дыма, но до боли узнаваемые.

Тор протянул руку, чтобы коснуться хоть одного из этих перьевых людей — проверить, живы ли они здесь, в мире богов так же, как внизу, у фьорда. Кончики пальцев почти коснулись плеча Лив, но в тот же миг все фигуры рассыпались, как пепел, разлетелись в стороны и поднялись вверх сизым дымом. В зале остались только камень, холод и взгляд Одина.

Голос отца прозвучал не спереди, а будто сразу за спиной — тихий, но неотвратимый, как шаг судьбы по каменным плитам:

— Ты ещё не увидел достаточно.

Тор хотел обернуться, но ноги не слушались. Щиты на стенах вдруг показались менее громкими, чем лица тех, кто исчез у него под рукой. И с этим ощущением — что его путь среди смертных только начался, даже если он уже устал от него до дрожи, — он проснулся в своём углу длинного дома, с вкусом холодного металла на языке и эхом отцовского голоса в груди.