Искупление сына Одина

Глава 34. После грома

Когда последний раскат ушёл куда-то вглубь гор, над фьордом повисла тишина — не спокойная, а глухая, будто мир оглох от собственного крика. Ветер ещё шевелил дым, но уже без ярости, и серый свет лежал на воде тяжело, как мокрая ткань.

Драккары Эрлинда ещё держались, но многие завалились набок. Мачты трещали, ломались, паруса висели рваными тряпками. Суда сталкивались бортами, как пьяные звери, потерявшие дорогу, и каждое столкновение отзывалось глухим ударом по воде. Там, где камень обрушился в фьорд, пена ещё кипела, и в ней кружились щепки, щиты, обрывки канатов.

У берега валялись мечи и щиты, будто руки выпустили их разом и уже не вспомнили. Тела в волчьих накидках лежали на снегу и в грязи, и вода медленно брала некоторых, подтягивала обратно в море, словно хотела смыть следы чужой жадности. Где-то стонал раненый, но стон звучал одиноко — слишком пусто стало вокруг.

Люди Хассвика стояли, тяжело дыша. Кто-то держался за бок, кто-то за шею, кто-то просто смотрел на фьорд, не моргая, будто не верил глазам. В их лицах было одно и то же: не радость, а растерянное «мы живы?». Словно они выжили не потому, что выстояли, а потому, что боги вдруг передумали их забирать.

Несколько воинов рванулись вперёд, к отступающим, к тем, кто ещё пытался вытащить лодки и собрать уцелевших. В них поднялась горячая жажда добить, пока волк хромает.

— Стоять! — хрипло крикнул Сигмунд, и голос его был не громкий, но такой, что остановил ноги. Он стоял, опираясь на щит, бледный, с повязкой на боку, и в этом стоянии было упрямство дома. — Ряды держать! Своих собрать!

Люди замерли, тяжело сглотнули, и огонь в их глазах погас до тлеющих углей. Они начали оглядываться друг на друга, искать живых, вытаскивать упавших из-под ног.

Тор всё ещё стоял на коленях в грязном снегу. Ингрид держала его рядом, но он почти не чувствовал её рук — чувствовал тишину. Она звенела у него в голове сильнее любого грома. В этой тишине не было небесного ответа, не было дальнего смеха Асгарда. Был только хрип дыхания, запах крови и гари, и тяжёлое знание: буря ушла, а жить дальше придётся по земле, шаг за шагом, без грома в груди.

Когда стало ясно, что враги действительно уходят, а те, кто остался у берега, либо не встанут уже никогда, либо лежат без памяти, начался самый тяжёлый счёт. Не счёт мешков и копий — счёт дыханий. Люди разошлись по берегу и по улицам, где ещё дымило, ходили между телами, осторожно ступая, будто боялись потревожить землю. Переворачивали лежащих, счищали со щёк снег и грязь, искали глазами знакомые черты под кровью.

— Это наш… — говорил кто-то, и голос ломался.

— Назови, — отвечали ему, будто имя было последней верёвкой.

Имена произносили вслух, чтобы мёртвый не ушёл молча. Словно без имени он заблудится в тумане, где не видно ни берега, ни огня.

Кого-то находили раненым, но живым: человек сипел, открывал глаза на миг, хватал пальцами воздух, и его тут же поднимали, волокли к дому, к теплу, к перевязи. Кто-то лишь закашливался кровью в ответ на руку на плече — и это было хуже тишины, потому что обещало смерть, но не давало времени проститься.

Имена павших складывались в длинную, рваную цепочку. В ней были старики, чьи руки знали вес весла, молодые, у которых ещё не остыло лицо от первой бритвы, те, кто недавно смеялся на Йоль у огня, и те, кто ещё толком не успел войти в мужскую долю. Каждое узнавание било по воздуху, как удар палкой по пустой бочке.

— Сверр…

— Эйрик…

— Аудун…

Где-то выли — не громко, а так, как воют, когда горло уже не слушается.

Нашли Харальда у кромки, раскинувшего руки, будто он пытался обнять сразу весь строй и не пустить волну дальше. Его щит лежал рядом, треснувший, как лёд весной. Кто-то опустился возле него на колени и не мог подняться, пока двое не взяли под локти.

Чуть дальше, у растоптанного снега, лежал мальчишка — тот самый, которого Тор успел оттолкнуть от меча. Стрела вошла в него сбоку, тихо, без боя. Лицо было совсем детское, и от этого у нескольких людей будто пропал воздух.

Тор сидел неподалёку, прислонённый к камню, и слышал, как имена режут тишину. Он хотел подняться, подойти, коснуться ладонью, сделать хоть что-то — но в руках была только усталость. Ингрид стояла рядом, сжимая ремень на щите так, что костяшки белели.

Над всей этой какофонией ровно и спокойно каркали вороны. Они уже садились на столбы и на камни, дожидаясь, когда люди отведут своих. Для них день и вправду был удачным, и от этого тишина после грома становилась ещё тяжелее.

Тор поднялся не сразу. Ноги слушались, но будто с запозданием, как у человека, которого только что вытащили из ледяной воды. Он пошёл туда, где стонали, потому что так делал всегда после стычек и боёв: идти к раненым, накрывать ладонями кровь, вырывать человека обратно. Вокруг ходили люди, называли имена, поднимали своих, и в этой работе не было места ни победе, ни славе.

Он опустился у мужчины с глубокой раной в груди. Тот лежал боком, губы у него были тёмные, дыхание рвалось коротко, словно воздух резал изнутри. Тор машинально положил ладони на распахнутую плоть, ожидая привычной тяжёлой теплоты, того глухого жара, который приходит из глубины и держит кровь, как рука держит воду в чаше.

Ничего не пришло.

Он почувствовал только холод собственных пальцев и дрожь — не силу, а напряжение пустого тела, которое пытается сделать то, чего уже не умеет. Рана под ладонями оставалась такой же открытой. Кровь не замедляла бег. Мужчина посмотрел на него мутными глазами, словно ждал, что сейчас станет легче, и этот взгляд был тяжёлым, как камень.

— Держись… — выдавил Тор, будто слово могло заменить тепло.

Дыхание раненого сорвалось ещё раз, ещё, и потом превратилось в длинный пустой выдох. Грудь опала, и тишина вокруг него стала иной — окончательной.

Тор сжал зубы так, что заболела челюсть. Он передвинулся к другому — у того плечо было рассечено, мясо торчало красным, и рука висела бессильно. Тор снова положил ладонь, снова попытался позвать то, что раньше отзывалось сразу. И снова — только холод кожи, только кровь, которая шла своим ходом.

Он сделал то, что мог бы любой: прижал ткань, затянул ремень выше раны, помог подняться, подставил плечо. Воин застонал и удержался на ногах, но это было не чудо — это была работа, тяжёлая и земная.

Тор отступил на шаг и оглядел свои ладони. Они были обычными — сильными, в ссадинах, в чужой крови. Внутри же зияла пугающе тихая пустота, там, где раньше всегда жило что-то тёплое и тяжёлое, связанное с самим воздухом, будто с небом была натянута нить. Нити больше не было.

Он опустил руки и вдруг понял: теперь, если кто-то умирает, он умирает по-настоящему, без последнего «может быть». И от этого тишина после грома звенела не снаружи, а у него внутри.

Когда самых тяжёлых раненых перенесли под крышу, а последних врагов либо добили у воды, либо связали, воздух над Хассвиком стал чуть чище. Дым всё ещё висел, но уже не душил так яростно. Люди ходили медленно, как после долгого бега, собирали щиты, вытаскивали стрелы из брёвен, переворачивали тела, накрывали лица плащами.

Потом Сигмунд велел собрать всех у площади перед длинным домом. Никто не спорил. Люди сошлись сами, как вода стекается в низину, потому что всем нужно было услышать слово, которое удержит их на ногах.

Ярл вышел к ним, опираясь на копьё, как на посох. На боку у него белела свежая повязка, и те, кто стоял близко в бою, знали, что под этой тканью недавно зияла смерть. Сигмунд был бледен, но держался прямо, будто боль не имела права сгибать его при людях.

Он обвёл взглядом лица — закопчённые, усталые, с кровью на щеках, с глазами, в которых ещё дрожал страх.

— Мы выстояли, — сказал Сигмунд, и голос у него был хриплый, но ровный. — Не потому, что у нас больше людей. Не потому, что волки Эрлинда стали слабее.

Он сделал паузу, словно давал каждому вдохнуть это слово до конца.

— Нас спасли мечи и щиты, — продолжил ярл. — И стены. И наши руки, что не отпустили друг друга.

Кто-то кивнул, кто-то стиснул зубы.

— Но не только это, — добавил Сигмунд. — И не только гром.

В толпе прошёл едва слышный шум, как ветер по сухим веткам.

— Вы все видели, что небо встало между нами и волками, — сказал он. — Но небо не встаёт просто так. За всякий щит есть цена.

Он повернул голову, и его взгляд упал на Тора.

— Один человек сделал выбор, — произнёс Сигмунд. — Отдал богам всё своё право на небесную жизнь ради этой земли. Ради наших детей. Ради наших домов.

Он не называл Тора богом. Не называл сыном Одина. Не бросал в воздух слов, которые могли бы превратить человека в идола и лишить его земли под ногами. Он сказал проще, как говорят о тех, кто делит с тобой хлеб и кровь.

— Этот юноша из моря — наш, — сказал ярл. — И если кто-то сомневается, пусть посмотрит на фьорд и на то, что осталось от волчьих кораблей.

Взгляды десятков людей разом повернулись к Тору. В них было всё вместе: страх перед тем, что они не могут объяснить, благодарность, которую трудно выразить, суеверный трепет и простое человеческое тепло, как от ладони на плече.

Тор стоял неподвижно. Плечо ныло от раны, ладони были в ссадинах, внутри — пусто, и всё же эти взгляды ложились на него тяжёлым плащом. Он не мог спрятаться за гром и не мог уйти в Асгард — дороги не стало.

Он вдохнул воздух, пахнущий гарью и морем, и понял ясно, как удар: шаг назад теперь невозможен.

Двух уцелевших волчьих вытащили с берега ближе к огню, чтобы они не ушли вслед за своими кораблями в холод. Они были как люди, которых вывернули из сна: глаза мутные, лица белые, губы синие. На них лили ледяную воду из ведра, хлопали по щекам, не давая снова провалиться в забытьё, и оба вздрагивали, будто каждый раз молния снова била рядом.

— Говори, — хрипло сказал один из старших, наклоняясь ближе. — Где ваш ярл?

Пленник закашлялся, выплюнул солёную слизь и огляделся так, словно не верил, что стоит на земле, а не в чёрной воде.

— Камни… — пробормотал он. — Камни упали… у выхода…

Второй, моложе, с обожжёнными бровями, мотнул головой, будто хотел вытряхнуть из неё гул грома.

— Их раздавило, — сказал он сипло. — Передние… в кашу… дерево, люди… волна…

Он замолчал, судорожно сглотнул и заговорил быстрее, словно боялся, что слова утонут вместе с ним.

— Остальные столкнулись… сами… как слепые. Мачты ломались, щиты летели, людей прижимало бортами…

Люди Хассвика слушали и не торопились радоваться. В их лицах было то самое осторожное неверие, которое остаётся после спасения: будто чудо может передумать, если его назвать вслух.

— А Эрлинд? — спросил Торстейн, и в его голосе дрогнула не надежда, а злость, как у того, кто не верит, что волк может умереть без крови на твоих руках.

Пленник моргнул, и в глазах его на миг вспыхнул страх — не перед вопросом, а перед именем.

— Он был… впереди, — выдавил он. — На одном из первых. Волчье знамя… там…

— Видел, как он выплыл? — резко спросил кто-то.

Пленник покачал головой.

— Никто… не видел. Там было… как кипит котёл. Вода и дерево. Кто-то кричал…, а потом только пена. Может… ушёл на дно. Может… вытащили. Я не знаю.

Для Хассвика это звучало, как слух о падении далёкой горы: страшно и почти непонятно, что это меняет для их завтрашнего холода и голода. Волк мог исчезнуть — но след волка оставался, и лес всё равно был рядом.

Сигмунд подошёл, опираясь на копьё. Он выслушал молча, и только по тому, как напряглись его скулы, было видно, что он слышит каждое слово, как удар.

— Пока я не увижу тело, — сказал ярл глухо, — или не услышу клятв новых ярлов о мире, я буду считать, что угроза жива.

Он оглядел людей — тех, кто стоял с кровью на одежде, с пустыми руками, с усталостью, которая будто стала частью кожи.

— Но сегодня, — добавил Сигмунд тише, и в этом тише прозвучала правда, — зубы, что тянулись к нашему фьорду, обломаны.

В стороне над водой снова каркнули вороны. Волна тихо перекатила щепки и обрывки канатов, и Хассвик стоял, слушая это, как слушают чужую клятву: верить хочется, но руки всё равно держат оружие.

К вечеру небо над Хассвиком очистилось от дыма. Разорванные облака ушли в сторону гор, и между ними проступили холодные звёзды — тусклые, но настоящие, как будто мир снова вспомнил, что ночь может быть просто ночью. Далеко на воде ещё стонали обломки: дерево тёрлось о дерево, верёвки шуршали, и волна медленно уводила щепки туда, где их никто не поднимет.

Между домами всё ещё лежали обломки, кровь и обгоревшие щепки. Снег местами стал чёрным, местами — бурым, и на этом цвете глаз спотыкался. Но среди этого впервые за день прозвучал другой звук — детский плач, тонкий, упрямый, переходящий в родительский шёпот. Значит, кто-то остался жив. Значит, кто-то требует еды и тепла, не понимая войны, и именно этим плачем будто напоминал: жизнь не спросит, удобно ли ей возвращаться.

Женщины, вытерев слёзы рукавом, принялись за обыденное, как за ремесло спасения. В котле снова зашевелилась похлёбка — жидкая, но горячая. Руки латали порванную одежду, выскребали из ткани гарь, укладывали раненых на шкуры так, чтобы хоть немного меньше жгло и ломило. Кому-то подносили воду, кому-то — кусок хлеба, кому-то просто садились рядом и держали голову, пока человек не переставал дрожать.

Мужчины, выжатые, как старые сети, всё равно работали. Они таскали брёвна, чтобы укрепить уцелевшие стены, вытаскивали тела павших из грязной каши, укладывали их ровно, закрывая лица плащами. Это была работа не для силы, а для долга: проводить своих так, как подобает воинам, даже если руки уже не хотят слушаться.

Тор стоял у края деревни и смотрел на фьорд. В темноте вода казалась ещё чернее, и на ней медленно уходили под поверхность остатки волчьих кораблей. Где-то всплывал щит, крутился, как бездомный круг, потом снова исчезал, будто море забирало не только дерево, но и память о чужом крике.

Он поднял руку — и остановил её на полпути, привычка ещё жила в мышцах. Ладонь опустилась обратно. Пустота в груди никуда не делась, она была как тишина после грома — глубокая, тяжёлая. Но рядом с этой пустотой вдруг появился тонкий, почти болезненный росток. Не радость, не лёгкость — надежда, которая колет, потому что её ещё надо заслужить.

Весна ещё не пришла. Снег всё ещё лежал в тенях, и воздух всё ещё пах кровью и гарью. Но в этот запах вплелась другая примесь — сырая земля, дальняя вода, дым очага, который снова варит пищу, а не смерть. Будущее не стало светлым от одного удара неба. Оно лишь стало возможным, и это было тем самым тяжёлым даром, который ещё предстояло выстрадать.