Искупление сына Одина

Глава 12. Огонь на чужой земле

Сигналом к началу, послужил тихий свист, такой неприметный, что для спящих он мог бы быть просто каплей дождя по крыше. Для воинов он стал громче любого рога. Всё произошло почти одновременно: чёрная линия фигур распалась на отдельные тени, и люди бросились к дверям домов, к низким входам деревни, к воротам каменного монастыря.

Деревянные двери селян держались на слабых замках и засовах, сколоченных для другого рода опасностей — от вора, от зверя, от дурной погоды. Плечи воинов и острия топоров вышибали их с глухим треском, словно сухие ветки. Створки отлетали внутрь, ударяясь о стены, в воздух летели щепки, и в эту трескучую как мороз тишину вползали первые крики.

Крики вспыхнули в темноте, как искры, когда сталь встречается с камнем. Женщины, дети, старики с васильковыми глазами высыпали из постелей, цепляясь за одеяла и друг за друга. Они смотрели на ворвавшихся людей так, будто не понимали, что мир за одну секунду стал другим: ещё миг назад здесь было утробное тепло печей и сонный полумрак, а теперь в доме стояли чужие в мокрой коже, со сталью в руках и дыханием, пахнущим морем.

Тор вместе с группой, направленной к монастырю, пересёк двор, оставляя боковым зрением беготню и крики деревни. Под ногами у него хрустела галька и клочки чужих молитвенных песен — рваные обрывки пения, вылетающие из раскрытых окон, где кто-то пытался успеть договорить слова к своему богу, прежде чем дверь вылетит из петель. Казалось, сами звуки молитв мнутся подошвами сапог.

Каменные стены монастыря выросли перед ними тяжёлым прямоугольником. Дверь здесь была крепче, окована железом, но и её взяли на раз: тараном стали плечи трёх мужчин, и после второго удара засов треснул, железо жалобно скрипнуло. Воины ворвались внутрь, словно порыв ветра, прорвавшийся в хлев.

Внутри пахло воском и старым деревом. Этот мягкий, тёплый запах, пропитавший балки и скамьи, странно не вязался с железом мечей, со шорохом кожаных ремней, с тяжёлым, хриплым дыханием воинов, ворвавшихся с холодной улицы. Пламя свечей дрогнуло, вытянулось, несколько огоньков погасли, и тени по стенам забегали, как испуганные зверьки.

Монахи, поднятые с постелей, высыпали из боковых дверей в длинных коридорах. На них были грубые льняные рубахи и тяжёлые рясы, ноги босы. В руках они инстинктивно сжимали книги в потемневших от пальцев переплётах и деревянные кресты, словно это могло защитить их от стали. Кто-то поднял крест вверх, закрываясь им, как щитом, кто-то прижал к груди том, полный чужих молитв, будто страницы смогут остановить клинок.

Тор видел эти лица — бледные, растерянные, ещё не успевшие понять, что их стены, строенные ради вечной защиты, не выдержали один-единственный ночной натиск. И в этот миг он особенно остро почувствовал, как нелепо и хрупко смотрится дерево их крестов на фоне железа, которое он держит в руке.

Один из монахов, молодой, с тонким, почти мальчишеским лицом, сорвался с места раньше других. Ряса путалась у него в ногах, но он всё равно бежал прямо на Тора, не думая ни о страхе, ни о смысле. Может быть, он хотел вытолкнуть его прочь из святилища, а может — просто закрыть проход своим телом, как ставят подпорку под трещащую балку. Движение было таким же отчаянным и бесполезным, как попытка остановить волну рукой.

Тор увидел его слишком поздно для разговора и слишком рано для жалости. Тело само отозвалось на угрозу: ноги чуть развернулись, плечи опустились, рука с мечом поднялась. Все тренировки в Хассвике, шёпот старших воинов, их привычное «бей первым» — всё это всплыло в нём одним коротким, отработанным жестом. Сталь пошла вперёд, как продолжение дыхания, ещё до того, как он успел подумать, кого именно собирается ударить.

Монах не остановился. Между ними осталось два шага, один, половина. Деревянный крест в его руке вспыхнул в поле зрения, как маленький, неуклюжий щит, и тут же исчез под сталью. Меч вошёл в мягкое тело легче, чем Тор ожидал. Он почувствовал короткое сопротивление, сдавленную упругость ткани и плоти, а потом — тепло, стремительно растекающееся по клинку к рукояти. Звук был почти неслышен, только глухой, влажный выдох, в котором смешались воздух и кровь.

Удар, казалось, длился вечность, но на деле занял меньше вздоха. Монах по инерции сделал ещё полшага вперёд и почти уткнулся лбом в плечо Тора. Рука с крестом разжалась, дерево глухо стукнуло о камень пола. Другая рука, свободная, вслепую ухватилась за плечо Тора, тонкие пальцы стиснули ткань, скользнули по ней, оставляя красные полосы. В глазах, совсем близко, на миг вспыхнуло удивление — такое простое, человеческое, как у человека, которого окликнули по имени сзади. Будто он ожидал чего угодно: удара, плена, чуда своего бога, но не смерти от рук того, кого когда-то где-то называли «богом грома».

Тело стало тяжёлым, как мокрая ряса. Монах повис на клинке, затем медленно сполз, и меч вышел из раны с тихим, липким звуком, оставив за собой горячий след. Кровь потекла по его животу, по краю рясы, капая на серые плиты пола, где уже лежали сломанные свечи и клочья воска. Тор машинально отступил на шаг, чувствуя, как пальцы сильнее сжимаются на рукояти, будто только крепость хвата могла удержать его от падения.

Когда тело рухнуло, мир вокруг будто дернулся и замедлился. Крики, стук ног, звон стали о камень — всё стало глуше, как будто кто-то накрыл монастырский зал толстым слоем снега. Тор стоял над монахом, глядя на тонкое лицо, в котором удивление ещё не успело окончательно смениться пустотой. Он пытался дышать, но каждый вдох казался чужим, как будто воздух больше не предназначался для него.

И впервые он ясно осознал: сейчас он убил человека, который, возможно, никогда не держал оружия. Не героя из песен скальдов, не воина, что шёл навстречу клинку с поднятым щитом, а того, чьи руки привыкли к книгам и молитвам, к свечам и камню. Кровь этого человека ничем не отличалась от крови тех, кого Тор когда-то называл «расходным мясом» для Вальгаллы, но теперь она расплывалась по каменному полу так тяжело, что каждый её капля ложилась на него, как новый, невидимый шрам.

Бой в монастыре был коротким, но жестоким, как удар по тонкому стеклу. Несколько монахов, вместо того чтобы бежать, попытались отбиться чем придётся: один замахнулся тяжёлым подсвечником, другой схватил первый попавшийся табурет, третий держал перед собой толстую книгу, как щит. Они падали один за другим, не выдерживая натиска стали, привыкшей к настоящим войнам. Подсвечник громыхнул по щиту, но тут же получил ответ в виде резкого удара рукоятью в грудь; табурет разлетелся под мечом, словно сухая щепа.

Ингрид ворвалась в один из боковых залов вместе с двумя воинами, как порыв холодного ветра. Её щит ушёл вперёд первым, приняв на себя тяжёлый удар деревянной дубины — звук был глухим, как удар по двери. Щит дрогнул, но устоял, а меч, который она держала чуть сзади, ответил короткой, уверенной дугой по руке нападавшего. Дубина с глухим стуком упала на камни, пальцы монаха разжались, и он осел на колени, прижимая окровавленную кисть к груди, уже не как защитник, а как человек, которому просто больно.

Тор прикрывал проход, стоя чуть позади, у сужения между колоннами. Его меч встречал слабые, хаотичные удары — то обломок скамьи, то кочергу, то какой-то железный прут, выдранный из печного устройства. Эти движения нельзя было назвать боем, это было отчаянное метание тех, кто никогда не держал оружия всерьёз. Он отбивал их почти машинально, лёгкими движениями запястья, и чувствовал себя не в битве, а в странной мясорубке, где одна сторона вообще не умеет драться, а просто ломается под ударом. Каждый такой удар отдавало не в плечо, а в затылок — мысли сталкивались, как люди в узком коридоре.

Харальд где-то сбоку громко смеялся, как на весёлой драке в пьяную ночь. Он срывал со стен металлические украшения — подсвечники, оклады, кольца, — всё, что казалось ему ценным, и бросал в мешок, который тащил за собой один из молодых. Попавшийся под ноги монах попытался отползти в сторону, но Харальд, не прекращая смеяться, пнул его сапогом в бок, потом ещё раз, уже в голову, чтобы убедиться, что тот больше не встанет. Тело перевернулось на спину, глаза остались открытыми, глядя в потолок, где дрожали отблески огня.

В тесных коридорах смешались запахи воска, крови и пота. По полу катались обронённые книги, распахнутые, с рваными страницами, по которым шлёпали сапоги. Кто-то опрокинул скамью, и она превратилась в баррикаду из щепок и чужих тел. Звуки боя здесь были другими, чем на открытом поле: вместо свободного рёва — глухие удары о камень, короткие вскрики, плеск крови по плитам.

В этом хаосе Тор вдруг понял, что все его рассказы в Асгарде о славных битвах никогда не учитывали вот таких вот двориков и залов, заставленных скамьями и телами людей, которые просто не успели проснуться. Там, наверху, пели о погибших героях, чьи щиты ломались под натиском, и о стенах, взятых штурмом. Но никто не воспевал эти коридоры с распахнутыми дверями, где под ногами валяются не воины, а те, кто вышел навстречу с крестом и книгой, а не с копьём. Здесь очень ясно было видно, кто стоит за щитом, а кто лежит под ним — и не всегда первая сторона была правее второй.

Когда тех, кто ещё пытался сопротивляться внутри монастыря, добили или прижали к полу, часть людей выскочила наружу, как искры из перегретого очага, — помочь тем, кто работал в деревне. Тор последовал за ними, перешагивая через разбросанные книги и чьи-то босые ноги. Каменный проём выплюнул его во двор, и мир ударил по глазам красным.

Во дворе уже полыхали крыши нескольких домов. Сухие балки загорелись жадно, пламя ревело и поднималось к небу, смешиваясь с густым дымом и человеческими криками. Искры сыпались на двор, на бревенчатые стены, на крыши, которые только ждали своей очереди. В воздухе стоял запах жжёного дерева, шерсти и чего-то ещё, от чего внутри становилось липко.

Женщины тащили к дверям детей — кого в рубахе, кого просто в ночной сорочке, — и их грубо отталкивали, если они мешались под ногами. Кто-то отбрасывал в сторону, чтобы пройти к сундукам, к кладовым, к погребам: сейчас важнее было найти серебро, пищу, ткани, чем слышать чужие рыдания. Один из воинов, пробегая мимо, вырвал у женщины из рук кувшин, ударил её плечом в грудь, даже не взглянув на лицо.

Тор выбежал на улицу, оглянулся и увидел, как чуть поодаль мужчина из их дружины тащит за волосы девушку. Тёмные пряди намотались ему на кулак, голова у неё откидывалась назад, шея выгибалась. Она царапалась, била его свободной рукой по предплечью, ногами пыталась упереться в землю, но босые пятки лишь скользили по залитой золой глине.

Её тонкий, высокий крик прорезал шум боя и треск огня, как стрелка ножа — мягкое дерево. Этот звук ударил по Тору сильнее любого звонкого удара по щиту. На миг всё вокруг расплылось: пламя, бегущие фигуры, свет от огня на шлемах — всё ушло в сторону. Остались только его товарищ, тянущий добычу, и девушка, которая кричит так, будто её уже режут, хотя сталь ещё к ней не коснулась.

Он остановился, не зная, куда направить меч — в сторону врагов, прячущихся по углам, или в спину своему, что тащит живого человека, как мешок. Сердце дернулось, рука невольно пошла вверх, но не знала, где остановиться. В голове мелькнула мысль, что вот сейчас он не буря, не ярость — он тот, кто выбирает, кого именно накроет волной.

В следующую секунду его грубо толкнули в плечо, едва не сбив с ног.

— Не стой столбом, пока вокруг делят добычу! — рявкнул кто-то за спиной, пролетая мимо. — Если хочешь права на щит, работай мечом, а не жалостью!

Тор резко вдохнул дым, кашлянул, чувствуя, как глаза режет от гарей. Девичий крик продолжал звенеть где-то сбоку, пламя жадно облизывало очередную крышу, и мир снова стал тесным, как узкий двор: каждый шаг, каждый взмах меча теперь рвал не только чужую плоть, но и тонкую ткань того человека, которым он ещё надеялся остаться.

В стороне, ближе к тёмному полю, завязалась настоящая схватка. Часть местных мужчин всё-таки успела схватиться за оружие — кто вытащил из закутка старый меч, кто поднял копьё, кто вооружился вилой, будто гнал волков от овец. Металл звенел реже, чаще слышался тупой стук дерева о дерево, хриплое дыхание и злой крик, в котором смешались страх и отчаяние.

Кнут, юнец из Хассвика, едва старше нынешнего тела Тора, стоял против высокого крестьянина с длинным копьём. Щит у него был поднят, но нога поскользнулась на мокрой земле, и удар пришёлся чуть ниже края доски. Дерево жалобно скрипнуло, копьё пробило тунику сбоку, вошло в мясо с глухим треском. Кнут пошатнулся, кровь сразу хлынула по боку тёмным пятном, он рухнул на колени, пытаясь вслепую поднять щит между собой и врагом.

Тор увидел, как крестьянин занёс копьё для второго удара, уже более точного, — и рванулся вперёд. Меч в его руке нашёл древко, отбил его в сторону, тот дёрнуло, крестьянин потерял равновесие. Тор, не давая ему опомниться, толкнул его плечом, сбил с ног и в панике вонзил клинок в грудь, даже не глядя в лицо. Сталь вошла тяжело, с сопротивлением, но он давил до конца, пока тело под ним не обмякло. Только тогда он позволил себе выдернуть меч и развернуться к своему.

Кнут уже заваливался на бок. Кровь пропитывала тунику, стекая в землю, как будто сама торопилась уйти отсюда, подальше от крика и огня. Тор опустился рядом, отбросил меч, прижал ладони к разорванному боку, чувствуя горячую, липкую сырость под пальцами.

Тепло снова пошло из его рук, сперва слабой волной, потом сильнее, тяжёлой тягучей силой, и мир для него сузился до пульса юноши. До этого хриплого, рваного стука под кровью, который он слышал почти кожей. Шум боя вокруг будто отступил, крики стали далёким гулом, пламя — просто колебанием света по краю зрения. Был только Кнут, его бледнеющее лицо, губы, пытающиеся выдавить ругательство вместо молитвы, и рана, из которой всё равно сочилась жизнь.

Тор чувствовал, как плоть под ладонями пытается стянуться, как края разрыва на миг сходятся, но каждый новый толчок сердца снова раздвигал их, выталкивая кровь наружу. Рана была глубокой, копьё прошло слишком близко к тому месту, где грудь и живот встречаются, где любая ошибка становится приговором. Он давил силой, что ещё оставалась после шторма и монастыря, выбирал из себя последние тёплые остатки, но кровь не слушалась ни его рук, ни его воли.

Через несколько мгновений дыхание Кнута стало тише, короче. Взгляд, ещё недавно цеплявшийся за лицо Тора, начал стекленеть, уходить куда-то сквозь него, в небо, которого отсюда не было видно. Юнец сделал последний вдох, словно пытался досказать что-то, но воздух вышел только хрипом. Голова его чуть повернулась в сторону родного моря, тело обмякло под руками.

Тор оставался так ещё какое-то время, продолжая давить ладонями на уже мёртвую рану, будто упрямством можно было заткнуть дыру между этим миром и следующим. Тепло в нём погасло, силы ушли, а жизнь Кнута всё равно вытекла в эту грязную, чужую землю. И он впервые до конца понял, что его дар не равен божественному велению: есть жизни, которые ему не удержать, как бы он ни рвал себя изнутри, и от этого знание было больнее, чем любой удар копья.

Когда бой закончился и крики сменились первым грубым гулом песен победителей, Тор сидел на земле, рядом с телом Кнута. Земля под ним была вязкой, смешанной из грязи, золы и крови, и казалось, что она липнет к сапогам мёртвых не хуже, чем к живым. Тело юнца уже остыло, щит сдвинулся в сторону, меч всё ещё лежал в пальцах, но рука давно разжалась.

Вокруг ходили люди. Одни выламывали двери остаткам домов, вытаскивали сундуки, рвали со стен ткани, срывали с мёртвых пояса и кольца. Другие выгоняли выживших женщин и детей в сторону пустого загона, где их будут считать и делить, как любое другое имущество — скот, серебро, мешки с зерном. Кто-то грубо толкал в спину, кто-то хватал за волосы, чтобы не задерживались. Чужие всхлипы и шёпот молитв смешались с хрипловатым смехом тех, кто ещё не успел остыть от боя.

Дым от горящих домов забивал лёгкие. Он щипал глаза, лез в нос, оседал на языке горькой копотью, и даже воздух казался тяжёлым от чужой беды, которой набился каждый уголок деревни. Там, где ещё недавно пахло хлебом и навозом, теперь стоял запах горелого дерева и мяса. Тор чувствовал, как этот дым въедается в волосы и одежду, и понимал, что смыть его будет труднее, чем кровь с рук.

Харальд, проходя мимо, хлопнул его по плечу так, что голова чуть качнулась.

— Встань, целитель, — хохотнул он. — Юнец погиб как воин. Это лучший конец, какой можно получить в таком деле. Многим и такого не светит.

Он сказал это искренне, по-своему, и тут же отвернулся, окликнув кого-то, кто нашёл в доме тяжёлый сундук. Для него смерть Кнута уже стала частью общей добычи ночи: один щит меньше, один мешок серебра больше.

Тор поднял руки и увидел, что они в крови. Вражьей, своей, Кнута — всё смешалось в тёмные, почти чёрные разводы, забившиеся под ногти, въевшиеся в кожу. Он провёл пальцем по ладони и понял, что не может толком разобраться, чья из них какая. У всех кровь была одного цвета, одинаково липкой, одинаково быстро чернеющей на холоде.

В груди вместо радости за удачный набег, вместо привычного восторга от победы, расползалось ощущение, похожее на ту же соль, что в море. Она жгла внутренние раны, как соль на свежем порезе, и не давала забыть ни одного крика, ни одного взгляда — ни монаха, умиравшего с крестом в руках, ни девушки, тянущейся к собственной жизни, ни юного Кнута, чьё сердце он так и не успел удержать.

Песни вокруг становились громче, кто-то уже поднимал чашу, кто-то смеялся, вспоминая, как легко поддалась эта «тихая деревенька». А Тор сидел в стороне, чувствуя, как с каждой нотой этого грубого веселья между ним и остальными растёт невидимая трещина. Он был среди победителей, но послевкусие этой победы оказалось таким тяжёлым, что больше походило на медленное, вязкое поражение — не в бою, а внутри самого себя.