Искупление сына Одина

Глава 17. Кровь на снегу

Зима подкралась не рыком, а шёпотом. Сначала по утрам воздух стал кусаться сильнее, чем обычно, тонкими иглами входя в лёгкие. Потом на крышах легла тонкая белая корка, как налёт на коже старого меча. Снег ещё не валил тяжёлыми пластами, но земля уже хрустела под ногами, и каждый шаг отмечался на дворе лёгким следом.

Хассвик жил подготовкой к холоду. Мужчины проверяли крыши, подбивали торф, чтобы ветер не сорвал настилы, тянули в дома связки сушёной рыбы. Женщины перебирали мешки с зерном, чинили и латали меховые плащи, превращая прошлогодние дырки в ровные швы. Во дворе между стойлами и дровяными поленницами было тесно, как в трюме, забитом снастями перед выходом в море.

Тор выходил тренироваться каждый день, пока пальцы ещё могли сжимать рукоять, а не деревенеть от холода. Его движения стали более собранными: он реже спотыкался о собственные ноги, меч резал воздух уже не как тяжёлый дубовый шест, а как сталь, нашедшая правильный угол. Удары по мешку с песком были резче, точнее, но, когда рядом тренировались старшие воины, разница всё равно чувствовалась, как между шумом ручья и гулом водопада.

— Лучше, — бросил ему мимоходом Торстейн, проходя мимо. — Но не думай, что зима будет ждать, пока ты станешь таким же, как те, кто ходит в походы двадцать лет.

Вечерами люди собирались у огня в длинном доме. Снег за стенами ещё только поскрипывал, а внутри уже шуршали слова, как сухие ветки в костре. Встречу с Эрлиндом вспоминали снова и снова, перекатывая его фразы, будто камни в ладони: не для того, чтобы они стали легче, а чтобы нащупать в них скрытые острые края.

— Слышал, как он про щит из гнилой доски говорил? — ворчал один. — Будто мы ему дети, что в первый раз взяли меч.

— Он не о нас говорил, — возражал другой. — О том, как легко можно разрубить мир, если опереться на гнилое место. В его голосе не было радости. Только злость.

Тор сидел чуть в стороне, ближе к стене, ощущая, как тепло от очага касается лица, а спина остаётся в тени. Он слушал, как мужчины спорят о чужом ярле, о его улыбках и молчании между словами, и чувствовал, что разговоры уже не похожи на прежние, когда думали только о том, куда вести драккар за добычей.

Раньше мир казался ему узким: Асгард, наказание Одина, его собственная гордость, опущенная на землю. Теперь над деревней висело что-то большее — как тяжёлое облако, которое не знает, где пролить снег. Кровь, пролитая за морем, чужие глаза на западных берегах, взгляд Эрлинда во время спора у огня — всё это сплеталось в невидимую сеть вокруг Хассвика.

Он поймал себя на том, что всё реже думает о том, когда отец вернёт ему молот и силу, и всё чаще — о том, что будет с этим берегом, если чужие драккары войдут во фьорд, а снег окрасится не только от оленьей крови.

Днём дверь длинного дома распахнулась так, будто её пытались выбить враги. В проёме показался охотник, щеки его были обветрены и побелели от мороза, на ресницах висели крошечные льдинки. Он дышал рвано, как после долгого бега, и глаза у него были широкие, полные паники, что плохо вязалось с привычной степенностью человека, знающего лес.

— Ярл… — выдавил он, едва переступив порог.

Люди, сидевшие у огня, обернулись почти одновременно. Шум разговоров оборвался, остался только треск поленьев. Сигмунд поднялся со своего места медленно, будто боялся спугнуть слова, которые должны были прозвучать.

— Говори, — сказал он.

Охотник сглотнул, проводил рукавом по лицу, размазывая иней.

— В двух, нет, в трёх переходах отсюда… ближе к границе владений Эрлинда… — он запнулся, словно снег всё ещё лежал у него под языком. — Мы нашли усадьбу. Или то, что от неё осталось.

Тор почувствовал, как внутри всё сжалось. В длинном доме стало тесно, хотя никто не двигался.

— Дом выгорел до камней, — продолжал охотник. — Крыша рухнула, стены — чёрные, как после грозы. Скот разогнан или угнан, загоны пустые. На снегу лежали тела. Мужик, двое подростков и старик. Они ещё… не успели остыть.

Где-то справа кто-то выругался вполголоса. Женщина у стены прижала к себе ребёнка.

— По одежде… — охотник на миг прикрыл глаза. — Их знаки мне знакомы. Это люди, что платили дань тебе, Сигмунд, а не чужому ярлу. Их не трогали зимой. До сих пор.

Тишина стала тяжёлой, как мокрый мех. Тор видел, как Сигмунд медленно сжал кулаки, суставы побелели.

— Следы? — спросил ярл.

— Следы от сапог, — быстро ответил охотник, словно рад, что может говорить о чём-то, кроме мёртвых. — Тяжёлая подошва, ровный шаг. И отпечатки от щитов в снегу. Таких не оставят разбойники. Это были воины. Хорошо снаряжённые.

Кто-то за его спиной тихо прошептал:

— Эрлинд…

Имя само всплыло в воздухе, как кровь в воде. Никто его громко не произнёс, но все услышали.

Тор чувствовал, как по спине пробегает холод, не от зимы. Мир, который они пытались связать у чужого очага словами и дарами, дал первую трещину. Усадьба, сожжённая ближе к границе, тела людей, плативших дань Сигмунду, лежащие на снегу, как брошенные кости — всё это было ответом, сказанным не голосом, а огнём и сталью.

В длинном доме никто не поднялся, не закричал, не предложил сразу хвататься за мечи. Но в этой тяжёлой тишине Тор ясно слышал другое: как у каждого в груди медленно, туго, будто через лёд, начинает стучать сердце войны.

На следующий день воздух стал ещё тяжелее. Тор ехал в небольшом отряде, хруст снега под копытами казался слишком громким в этой тишине, где даже птицы притихли. Впереди шёл Торстейн, рядом — старый Бьёрн и ещё двое воинов. Лошади фыркали, чувствуя запах, который люди ещё только начинали различать: кислый дух мокрого пепла.

Когда они подъехали ближе, усадьба показалась не сразу. Сначала был только дым, редкий, сизый, вьющийся над склоном. Потом открылся чёрный остов дома, выгоревшего до камней. Брусья, что держали крышу, превратились в обугленные кости, торчащие в небо. Снег вокруг был испещрён чёрными и красными пятнами, как грязная шкура, на которой играли дети богов.

— Здесь, — глухо сказал Бьёрн, спускаясь с седла.

Они ходили между развалин, отодвигали ногой обгоревшие доски, но мёртвые уже сказали всё, что могли. Тор видел мужчину, лежавшего на спине, с лицом, слипшимся от копоти, двух подростков у застывшего корыта, старика у дверного проёма. Снег вокруг них уже начинал брать их в ледяные объятия.

— Сюда! — окликнул один из воинов.

В тени обвалившейся стены, там, где пепел намок и превратился в тяжёлую кашу, лежала женщина. Её руки были чернее угля, кожа местами вздулась, местами треснула, открывая красное мясо. Она дышала прерывисто, но глаза были открыты, мутные от боли. Губы шевелились, беззвучно произнося имена.

Тор опустился на колени рядом, ощущая, как тепло её обожжённого тела пробивает холод, что пропитал его собственные кости.

— Тихо, — сказал он, не зная, слышит ли она. — Ты жива. Мы из Хассвика.

— Мои… мальчики… — прошептала женщина, взгляд её метнулся куда-то в сторону, туда, где снег уже накрыл две неподвижные фигуры. — Эрлинд… псы… режьте… жгите… так он сказал…

Голос сбивался, в каждом слове было больше огня, чем воздуха.

Тор закрыл глаза на миг, собирая в себе остатки силы, и положил ладони ей на обожжённую кожу, туда, где дыхание цеплялось за жизнь. Жар чужой боли ударил в него, как волна, прокатился по рукам, плечам, ударил в виски. Мир сузился до хрипа рядом и до глухого гула в собственной голове.

Он чувствовал, как под пальцами дрожит повреждённая плоть, как тело цепляется за него, как утопающий за доску. Он вытягивал из этого жара то, что мог: отводил боль, сглаживал самый острый край страдания, подталкивал дыхание, чтобы оно стало ровнее, глубже.

Женщина перестала метаться. Её глаза чуть прояснились, зрачки перестали бегать. Хриплый стон сменился более ровным, тяжёлым, но уже не рвущим грудь дыханием. Тор снял ладони, чувствуя, как его самого накрывает слабость, будто из него вылили силу вместе с теплом.

— Она? — спросил Торстейн, присев рядом.

— Будет жить… если зима позволит, — выдохнул Тор. Голос сорвался. — Но руки… огонь уже сделал с ними своё. Чуда, которое стирает пламя, у меня нет.

Женщина, будто услышав, судорожно шевельнула пальцами, но руки послушались её лишь наполовину. По щеке её скатилась чёрная от копоти слеза.

— Скажи… Сигмунду… — прошептала она, цепляясь за его рукав, — что мы… платили… не за то, чтобы сгореть в своей же избе…

Тор кивнул, хотя понимал: ни его кивок, ни его слабое исцеление не вернут ей ни дом, ни мёртвых. Он только мог сделать так, чтобы её крик стал чуть тише в этом снегу, исполосованном кровью, и чтобы слова, сказанные на обугленных губах, дошли до ярла вместе с запахом пепла.

Очаг в длинном доме горел, но казался холоднее обычного. Огонь шевелился, как больной зверь, не в силах разогнать сырость, прилипшую к стенам вместе с вестью о сожжённой усадьбе. Тор и остальные вернувшиеся стояли перед ярлом, как люди, вернувшие не добычу, а чью-то смерть.

Он рассказал всё: черные брусья, тела на снегу, женщину с обугленными руками, её слова. Пока он говорил, Сигмунд не перебивал, только тяжело опирался ладонью на стол, будто тот был единственным, что мешало ему подняться и немедленно схватиться за меч.

В длинном доме собрались все, кто имел право голоса. Старые воины с седыми бородами, молодые, у которых на щеках ещё толком не росла щетина, Астрид с посохом, несколько стариков, помнивших войны, о которых молодые только слышали в песнях. Гул поднялся сразу, как только Тор замолчал.

— Надо ответить, — крикнул один из горячих. — Немедленно. Сжечь одну из его усадеб. Пусть знает: за людей Сигмунда платят огнём, а не только словами!

— Да, — подхватил другой. — Если промолчим, он сочтёт нас овцами. Завтра на снегу будет не один двор, а три.

— А если рванём в зиму, как безумные, — хрипло возразил старый Бьёрн, — сколько наших ляжет в сугробах? У Эрлинда людей больше, драккаров тоже. Зима не любит тех, кто долго ходит с мечом по её тропам.

Голоса сталкивались, как щиты. Одни требовали крови за кровь, другие считали дни до весны и головы в боевом строю. Астрид молчала, глядя в огонь так, будто видела там не поленья, а чьи-то судьбы.

Тор стоял у стены, чувствуя, как слова о чужой усадьбе прилипают к его собственным воспоминаниям. Перед глазами вставала не только эта, выгоревшая до камней, но и деревня за морем, монастырь, где они сами оставили пепел и трупы. Запах мокрого пепла не делил берега: он был одинаковым.

— Тор, — вдруг сказал Сигмунд. — Ты видел всё своими глазами. Что скажешь?

Несколько голов повернулись к нему с явным недоверием: ещё недавно его имя звучало в Хассвике совсем иначе. Тор вдохнул, чувствуя, как в груди шевелится привычный глухой гром, и сделал шаг ближе к свету.

— Война уже идёт, — произнёс он, выговаривая каждое слово так, будто ставил камень в стену. — Нравится нам это или нет. Дом на снегу не сгорает сам по себе.

— Значит, надо ответить огнём, — тут же бросил кто-то.

— Если мы будем только отвечать ударом на удар, — продолжил Тор, не повышая голоса, — крови станет столько, что и боги отвернутся. Каждый сожжённый дом тянет за собой другой. Мы зажгли берег за морем, теперь пламя пришло сюда. Если просто кинуть ещё одно полено, костёр станет выше, но не чище.

В зале стало тише. Кто-то недовольно хмыкнул, но спорить сразу не решился. Сигмунд смотрел на Тора пристально, словно пытаясь понять, говорит ли в нём юноша из Хассвика или тот, кем он был прежде.

— Я не говорю, что надо подставить горло, — добавил Тор. — Но, если сейчас мы ударим вслепую, зима добьёт тех, кого не добили мечи Эрлинда. Надо решить, за какой снег мы готовы умереть: за чужой или за свой у этого фьорда.

Его слова повисли в воздухе, как пар над очагом. Совещание у огня оставалось холодным, но в этом холоде что-то шевельнулось — понимание того, что круг действительно начал замыкаться, и разорвать его будет труднее, чем просто поджечь ещё один дом.

Решили выслать небольшой отряд, словно вытянуть нож из ножен и посмотреть, не блестит ли в ответ чужое железо. Тор, Торстейн, Харальд и ещё несколько людей шли по заснеженной тропе молча, только хруст снега под сапогами говорил за них. Воздух был сухой, ледяной, каждое дыхание превращалось в клубок пара, сразу же уносимый ветром.

Деревья по обе стороны тропы стояли чёрными столбами, ветви их скрипели от мороза. Любой шорох казался шагом, любая птица — разведчиком, посланным впереди врагов. Тор ловил себя на том, что постоянно оглядывается через плечо, хотя знал: опасность впереди, у границы.

— Тише, — вполголоса бросил Торстейн, подняв кулак. — Скоро брод.

Речка была неглубокой, но её не любили даже летом: скользкие камни на дне, быстрый, коварный ток. Сейчас вода шла между ледяных краёв, как тёмная змейка. Подойдя ближе, они увидели следы — много следов. Снег на берегу был истоптан, как пол в длинном доме во время пира.

— Много ног, — хрипло сказал Харальд, присев и проводя пальцами по отпечаткам. — И не только. Смотри.

Рядом с широкими следами сапог тянулись две параллельные борозды.

— Полозья, — тихо произнёс Тор. — Сани. Нагруженные.

— Угоняли добро, — кивнул Торстейн. — Или везли его откуда-то. Не важно. Важно, что назад они пойдут по тем же следам. Люди ленятся прокладывать новую тропу.

Они переглянулись. Решение родилось без лишних слов.

— Рассыпаться, — приказал Торстейн. — За камни, за кусты. Щиты — вниз, мечи — пока в ножнах. Сначала слушаем.

Тор прокрался к большому валуну, обросшему снегом, как старик мехом. Прижался спиной к холодному камню, осторожно выглянул. С этого места ему был виден брод и тропа, уходящая в лес. Сердце билось чаще, каждый удар отдавался в горле.

Холод пробирался под плащ, но он его почти не чувствовал. Внимание сузилось до нескольких вещей: узкая полоска тропы, чёрная вода под ледяной коркой у брода и собственное дыхание. Он заставил себя дышать тише, через нос, чтобы пар не выдал его раньше времени.

Сначала показался тонкий звук, как если бы кто-то стукнул железом о железо далеко впереди. Потом — ещё. Звон металла, глухой, ритмичный, словно оружие задевало о пряжки и кольца кольчуги. К нему добавились голоса — приглушённые зимним лесом, но различимые.

— Идут, — прошептал Харальд где-то слева, так тихо, что слова были почти дыханием.

Тор сжал кулак на рукояти меча, чувствуя, как кожа на пальцах натягивается. Всё тело было натянуто, как тетива. Он ясно понимал: ещё немного, и на тропе появятся люди, которые шли сюда уверенно, считая охотниками себя, а не тех, кто сейчас прячется за камнями.

Охота переворачивалась. Теперь каждый шаг приближающихся был шагом добычи, которая ещё не знала, что сама идёт в пасть.

Первый враг показался между деревьями, как тень, оторвавшаяся от ствола. Высокий, плечистый, на щите — волчья голова, нарисованная грубыми чёрными линиями. За ним ещё пятеро, согнувшись под тяжестью саней, нагруженных мешками и бочками. По знакам на одежде и щитах было видно: это не бродяги. Люди Эрлинда, шедшие домой лёгкой походкой тех, кто считает дорогу уже своей.

Тор почувствовал, как сердце ударило сильнее. Он разглядел на грудине первого воина знакомую вязь узоров, что видел в чертоге соседнего ярла. Слова женщины из сожжённой усадьбы вспыхнули в памяти, как искра в сухом мху.

По условному кивку Торстейна люди Хассвика вынырнули из-за камней и кустов, как выброшенные волной камни. Снег взорвался фонтанами, смешивая белое и красное мгновением позже. Крик, похожий на раскат грома, сорвался у кого-то из их горла, и скрываться уже не было смысла.

Тор ударил мечом по щиту первого врага. Сталь встретилась с деревом, окованным железом, и отдача ушла в руку, будто кто-то ударил его по костям дубиной. Волчья голова на щите дёрнулась, воин отшатнулся, но тут же рванул вперёд, стараясь навалиться массой. Тор шагнул в сторону, пропуская, и рубанул по открывшемуся боку. Клинок вошёл в мясо, как в мокрый лёд, коротко и глухо.

Запах железа и крови обрубил все мысли. Мир сузился до вспышек стали, до криков, до хруста ломаемых копий. Кто-то справа закричал, тут же захрипел. Тор краем глаза увидел, как Харальд валит врага плечом в грудь, как другой человек Эрлинда падает на колени, держась за рассечённое бедро.

— Держи линию! — рявкнул Торстейн, щитом отбрасывая ближайшего к себе воина. — Не лезь вперёд!

Бой был быстрым, резким, как удар топором по чурке. Никаких красивых кругов, никаких широких замахов для песен скальдов — только короткие выпады, удары, шаг назад, шаг вперёд. Кто-то споткнулся о скрытый под снегом камень, упал и получил клинок в горло. Щиты сталкивались так близко, что на досках оставался отпечаток дыхания.

Тор едва успел поднять меч, принимая на него удар сверху, почувствовал, как лезвие врага соскальзывает по стали, чиркая по скуле, оставляя горячую полоску. Он ответил уколом вперёд, чувствуя, как под пальцами рукоять становится скользкой.

Потом всё стихло так же резко, как началось. Только тяжёлое дыхание людей да тихий плеск воды подо льдом у брода. На утоптанном снегу и льду лежали тела — их и чужие. Красные пятна расползались, как рваные цветы на белой земле.

Один из людей Эрлинда оказался жив. Он сидел на коленях, связанный, с кровью на лице и располосованным плечом. Губы были сжаты, так что из-под них сочилась тонкая струйка, глаза — яркие, жёлтые, как у загнанного зверя. В этом взгляде пылала не только боль, но и немая ярость, обещание, что эта стычка у ледяного брода — лишь начало цепи, где каждый следующий звено будет тяжелее предыдущего.