Искупление сына Одина

Глава 3. Деревня у фьорда

Сознание вернулось рывком, как после слишком резкого вдоха. Сначала Тор увидел только тёмный потолок, низкий, струящийся дымом. Чёрные, закопчённые балки тянулись над ним, как обугленные корни дерева, и на миг ему показалось, что он снова в каком-то чертоге Асгарда, просто менее светлом.

 Но взгляд скользнул в стороны, и иллюзия рассыпалась. Вместо сияющих щитов Вальгаллы на стене висела тяжёлая шкура медведя, с вытертым мехом на загривке. Щиты были, но простые, деревянные, с облезлой краской, кое-где со сколами по краю. Вместо золотых кубков — грубые глиняные чашки, деревянные миски, ножи без украшений. Длинные столы тянулись вдоль зала, низкие лавки рядом были заляпаны жиром и засохшей рыбой.

 Воздух был густой, вязкий. В нём стоял запах дыма от очага посреди дома, кислого пота, старой рыбы, мокрой шерсти и морской соли, въевшейся в одежду людей. Для бога, привыкшего к чистому жару Вальгаллы, этот смешанный запах ударил в нос тяжелее любого вина. Тор сглотнул, чувствуя, как пересохло горло, и только тогда заметил, что лежит на жёсткой деревянной лавке, подложенный под голову свернувшийся в комок плащ.

 По залу ходили люди. Мужчины в шерстяных туниках, подпоясанных ремнями, женщины с платками на головах, с руками в муке или с деревянными вёдрами, дети мелькали между ними, как маленькие тени. Кто-то протаскивал мимо связку сетей, кто-то нес вёдро с водой от фьорда, кто-то просто сидел у огня, чиня сапоги. Никто не пал ниц при виде того, кто очнулся на лавке. На него смотрели мельком, как на ещё одну вещь в доме ярла — найденыш, которого принесло море.

 Он попытался приподняться на локтях, и тело ответило болью. Рёбра кольнуло, нога заныла так, что мир на миг потемнел. Тор зарычал сквозь зубы, звук вышел глухим, человеческим, без грома за спиной. Пара мальчишек у дальнего стола обернулись, посмотрели, хихикнули и снова занялись своим — один строгал палку ножом, другой тянул его за рукав, шепча что-то про «мальчишку с волны».

 Тор уже хотел сорваться, хотя бы словами, когда воздух перед ним словно сгустился. К лавке подошёл мужчина, и люди вокруг чуть отодвинулись, освобождая ему дорогу без всяких приказов. Среднего роста, плечистый, с седеющей бородой, в тяжёлой шерстяной накидке поверх кольчужной рубахи. Лицо обветренное, с морщинами у глаз, как складки на старой карте, взгляд тяжёлый, приученный измерять и взвешивать.

 Это был ярл. Даже если бы Тор не знал его имени, по тому, как на него косились остальные — с привычным уважением и немного настороженно, — догадался бы. Но имя всплыло из разговоров на берегу: Сигмунд.

 Ярл Сигмунд остановился рядом с лавкой, не торопясь присаживаться. Он смотрел на Тора не как на раненого и не как на гостя. Так смотрят на новый инструмент в кузнице: прикидывая, не треснет ли от первого удара и стоит ли за него платить.

 — Значит, это тот, кого море швырнуло к нашим ногам, — сказал он, не повышая голоса. В нём не было ни насмешки, ни особой заинтересованности, только спокойное утверждение.

 Тор встретил его взгляд, сжав зубы. Внутри ещё теплилось уязвлённое достоинство сына грома, но тело под ним было тяжёлым, слабым, чужим.

 — Я сам пришёл, — выдавил он, голос сорвался, прозвучал хрипло. — Море… лишь дорога.

 Уголок рта Сигмунда едва заметно дёрнулся, но не в улыбке. Скорее, как у человека, услышавшего не слишком удачную шутку.

 — Дорога, говоришь, — тихо повторил ярл. — Посмотрим, куда она тебя приведёт, мальчишка.

 Он перевёл взгляд чуть ниже — на худые руки, на промокшую, до сих пор не до конца высохшую рубаху, на царапины и синяки. В этом взгляде не было жалости. Только предположение: сколько в нём силы, сколько упрямства, сможет ли тянуть сеть, держать щит, подняться в строй.

 Тор вдруг очень ясно почувствовал, как далеко он от сияющих залов Асгарда. Здесь он был не богом, не сыном Одина, а найденышем на лавке в длинном доме у фьорда, который ярл Сигмунд оценивает так же, как оценивает новый меч или купленную за серебро корову — пригодится или пойдёт на убой.

Рядом с Сигмундом всё это время стоял юноша, которого Тор поначалу принял за одного из дружинников. Чуть выше его самого, широкоплечий, с прямой спиной и теми движениями, в которых чувствуется привычка не уступать дорогу. Волосы, светлые, как выгоревшая верёвка, были стянуты в тугую косу, на поясе висел нож с простой, но добротной рукоятью. На нём не было золота, но сама поза говорила громче украшений: он дома.

 Взгляд юноши скользнул по Тору сверху вниз, задержался на босых ступнях, на худых руках, на грубой рубахе, ещё не до конца высохшей после моря. В этом взгляде не было ни сочувствия, ни уважения — лишь холодная оценка, как у хозяина, смотрящего на привезённого с торга коня: хромает ли, потянет ли телегу.

 — Это он? — спросил он у ярла, даже не удосужившись назвать найденыша как-то иначе. — Тот самый «мальчишка с волны», про которого Карл вчера полдеревни развеселил?

 Голос был твёрдый, уверенный, уже привыкший звучать громко в этом доме. Тор уловил в нём отголоски Сигмунда, но без усталости — только молодая самоуверенность.

 — Он, Торстейн, — коротко ответил ярл. — Море редко возвращает живых. Раз уж этого выкинуло — грех не посмотреть, на что он годится.

 Имя вспыхнуло в памяти, как искра в сухой соломе. Торстейн. Сын ярла. Наследник этого дома, этих лавок, этих людей, чьи взгляды сейчас скользнули между отцом и сыном.

 Торстейн чуть скривил губы.

 — На что он годится? — повторил он, не скрывая сомнения. — У нас и так хватает ртов. Полумёртвый чужак, которого море не до конца дожевало, — плохой обмен на лишнюю долю из котла.

 Пара мужчин за соседним столом тихо хмыкнули, кто-то отвёл глаза. Тон Торстейна не был дерзким по отношению к отцу — скорее, привычным: сын, который знает, что имеет право задавать такие вопросы.

 Сигмунд не обернулся, всё так же глядя на Тора, но в голосе его появилась сталь.

 — Рты я считать умею, — сказал он. — Лишние руки в хозяйстве не помешают. Если этот мальчишка сможет встать и держать в руках хоть что-то тяжелее деревянной ложки, польза от него будет больше, чем от многих тех, кто сидит тут годами.

 Тор услышал, как в его словах звякнула невидимая мера: жизнь — как инструмент, оцениваемый по крепости. Смертные привыкли так считать, и часть его, ещё божественная, с презрением откликнулась на это. Но другая часть — та, что чувствовала боль в рёбрах и дрожь в руках, — понимала: здесь это единственный язык, на котором с ним готовы говорить.

 Торстейн перевёл взгляд обратно на него. В серых глазах — ни тени страха, ни тени преклонения.

 — А если не сможет? — спросил он. — Если он сломается от первой же ноши?

 — Тогда найдём ему другое применение, — произнёс Сигмунд так спокойно, словно речь шла о треснувшем ведре или старой лодке.

 Тор почувствовал, как в груди поднимается знакомый гнев. Теплый, обжигающий, тот самый, что раньше звал гром и заставлял руки крепче сжимать рукоять молота. Ему хотелось рывком подняться, встать во весь рост, чтобы этот юноша с ровной спиной увидел перед собой не «мальчишку с берега», а того, кто привык сидеть за столом Одина.

 Но стоило ему чуть сильнее опереться на ладони, как слабое тело ответило резкой болью. Рёбра впились в грудь огненными кольями, в глазах потемнело, дыхание сбилось. Руки дрогнули, и он опустился обратно на лавку, чувствуя, как мышцы предательски ноют, отказываясь служить.

 — Встань, если слышишь, — бросил Торстейн, будто проверяя не только его силу, но и то, сломается ли он под взглядом. — Ярлу не нужны те, кто может только лежать и стонать.

 Тор встретил его взгляд, сжал зубы так, что заныла челюсть, но подняться не смог. И от того, что мешала ему не воля, а слабость плоти, ярость в нём только крепла, сплетаясь с холодным пониманием: здесь, в этом длинном доме, сила измеряется не громом, а тем, сколько ты можешь поднять, выдержать, утащить. И сейчас он проигрывал даже в этом.

Чуть в стороне от мужчин стояла девушка, будто нарочно оставляя между собой и кругом, где решали чужую судьбу, немного свободного воздуха. Светлая коса была туго стянута и перекинута через плечо, как крепкая верёвка. У стены рядом с ней прислонялся круглый щит с потёртым рисунком волчьей головы, на поясе висел короткий топор с потемневшей от хватов рукоятью.

 Лицо у неё было угловатым: резкие скулы, упрямый подбородок, губы, больше привычные сжиматься, чем улыбаться. В прищуренных серых глазах читалась привычка смотреть на мир прямо, не опуская взгляда и не прячась за чужими спинами. Она молча слушала разговор о найденном юноше, но по лёгкому движению бровей было видно — каждое слово она откладывает про себя.

 Когда прозвучало его имя, девушка чуть склонила голову набок.

 — Тор, — протянула она, и в голосе не дрогнуло ни зерна почтения. — Если каждый, кто вылезает из моря, будет называться именем бога, Асгард скоро опустеет.

 У очага тихо хихикнула одна из женщин, другая усмехнулась, прикрыв рот ладонью. Один из воинов фыркнул, но промолчал: к острому языку щитоноски в Хассвике привыкли. Торстейн бросил в её сторону короткий взгляд, в котором скользнуло раздражение, но спорить не стал.

 Тор услышал её слова, как удар по ещё сырой гордости. Имя, которым смертные взывали к небу во время грозы, здесь стало поводом для шутки. Он медленно повернул голову, преодолевая тянущую боль в шее, и встретился с ней взглядом.

 Серые, чистые, как лёд на фьорде, глаза смотрели прямо в него. В них не было ни страха, ни восхищения — только холодное любопытство: что за мальчишку принесло море? И лёгкая насмешка, как у человека, уже не раз видевшего, как мужчины хвастаются тем, чего за ними нет.

 Он невольно скользнул взглядом ниже: прямая спина, уверенно расправленные плечи, рука, легко опирающаяся на край щита. В её осанке было больше силы, чем сейчас в его собственном теле. Она стояла твёрдо, как вбитый в землю столб, а он лежал на лавке, и каждая попытка приподняться отзывалась дрожью в руках и тупой болью в боку.

 — Главное, чтобы он снова не захлебнулся, когда дадут в руки вёдро, — добавила Ингрид, по-прежнему не отводя от него взгляда.

 Смех прокатился по залу короткой, шершавой волной. Не громкий, но цепкий, как северный ветер, забивающийся под одежду. Тор стиснул зубы, чувствуя, как под рёбрами привычным жаром поднимается гнев. Сын грома, привыкший, что одно его имя заставляет людей склонять головы, теперь был для щитоноски и рыбаков всего лишь «мальчишкой с берега» — и от этого жгло сильнее, чем соль в ранах.

Когда решение ярла уже прозвучало и люди потянулись к дверям, к котлу, к своим делам, шум в длинном доме стал ниже, глуше. Тор всё так же сидел на лавке, чувствуя, как боль в боку и ноге тянет его вниз, к доскам, а не даёт подняться. Разговоры о нём, казалось, уже успели стать частью общего гула, как о любом новом куске в хозяйстве.

До его слуха добрался иной звук — мягкий, осторожный, без тяжёлого стука сапог. Тихое шуршание ткани по полу заставило его поднять голову. Между лавками приближалась старуха в тёмной накидке, отороченной потёртым мехом. Капюшон был откинут назад, седые волосы убраны в простую косу, на шее тускло поблёскивали старые бронзовые подвески.

Её глаза сразу притянули его внимание. Тёмные, глубоко посаженные, они казались глубже воды во фьорде в самую длинную зимнюю ночь. В этих глазах не было ни простого любопытства, ни грубой деревенской прямоты — только тихое всматривание, как будто она пыталась разглядеть не его лицо, а то, что стоит за ним.

Это была вёльва Астрид. Люди рядом чуть подались в стороны, когда она проходила, без окриков и жестов — просто так было привычно. Перед ярлом расступались из уважения к власти, перед ней — из уважения к тому, чего остальные не видели. Астрид присела напротив Тора на низкую скамью, скрипнув старой костью, и какое-то время просто молчала, изучая его.

Она смотрела не только на его синяки, не только на рваную рубаху и солёные следы на коже. Взгляд словно проходил сквозь него, дальше, туда, куда сам Тор ещё не смел заглянуть после падения. Он сжал зубы, стараясь не отводить глаз, хотя внутри упрямая часть его сущности шептала, что не привык бог сидеть вот так перед старой смертной женщиной.

Астрид медленно подняла руку и провела морщинистыми пальцами в воздухе, не касаясь его. Движение было осторожным, как будто она ощупывала невидимую ткань вокруг него, пальцами перебирая нити, которых остальные не замечали. Тор ощутил лёгкий холодок по коже, хотя её рука оставалась на расстоянии.

На её лице на миг промелькнула тень удивления, тонкая, как морщинка у глаза, раньше спрятанная. Будто она уловила в нём что-то, не сходящееся с привычным порядком вещей: будто запах, который не должен быть здесь, накладывается на обычный дух моря, дыма и крови.

Но вслух она сказала совсем немного.

— От этого мальчишки пахнет не только морем, — негромко произнесла Астрид, не отводя от него взгляда. — За ним стоит присмотреть.

Она поднялась так же тихо, как и подошла, и ушла к очагу, оставив после себя только лёгкий шорох накидки и несколько настороженных взглядов, которыми люди ещё раз окинули «мальчишку с берега». Тор не понял, что именно она увидела, но по тому, как напряглась спина Сигмунда и как торжественно посуровел взгляд Торстейна, он почувствовал: её слова в этом доме весят не меньше, чем решение ярла.

Тора вывели из длинного дома во двор, и мир деревни ударил по нему сразу всем разом, как хлёсткий ветер с фьорда. Мокрая земля, утоптанная ногами людей и копытами, вязла под ступнями, оставляя чёрные следы. Влажные, потемневшие от дождей стены домов тянулись вдоль тропы, крыши, крытые дёрном, местами заросли редкой травой. Из низких труб поднимались струйки дыма, стелились по серому небу, смешиваясь с морской сыростью.

Во дворе звуки жили своей отдельной жизнью. Визжали свиньи у загонов, на привязи рвали цепь собаки, чуя чужой запах. Женщины с закатанными рукавами таскали вёдра от колодца к дому, вода плескалась через край, обдавая подолы. Дети, босиком по холодной глине, носились между взрослыми, как стайка воробьёв, то смеясь, то ругаясь, кто-то перевязывал треснувшее колено, не переставая при этом жевать корку хлеба. Мужчины сидели у стен, чинили сети, провожая пальцами толстые верёвки, проверяли кольца доспехов, вытаскивали из ножен клинки, чтобы посмотреть, не взялась ли сталь рыжей ржавчиной.

На краю деревни виднелся причал — узкая полоса досок, уходящая в тёмную воду фьорда. Несколько лодок покачивались у кольев, скрипели бортами о прибрежные камни. На одной мужчина выгребал из нутра мокрые, тяжёлые сети, рыба в них блестела, дёргалась, била хвостами по сырой древесине. Над всем этим висел привычный для местных, но новый для Тора запах: дым, рыба, мокрая шерсть, кислый пот, солёный ветер с моря — всё смешалось в один густой, тяжёлый дух Хассвика.

Тор никогда прежде не смотрел на мир так низко — с высоты человеческого роста. Не сверху, с небесных высей, где люди казались маленькими фигурками у крошечных домов, а отсюда, где виден каждый шов на рубахе, каждая морщина у глаза, каждая трещина на деревянном пороге. Каждый звук казался ему слишком резким: крик женщины, зовущей детей к еде, ругань рыбака, уронившего нож в грязь, хлопок дверей, короткий лай собак. Каждый запах был слишком ярким, словно кто-то поднёс к лицу дымящийся факел.

Внутри стало тесно. Будто все эти звуки и запахи, этот сырой ветер, топот ног и визг свиней разом втиснули его в тело, которое он ещё не до конца принимал своим. Раньше он смотрел на подобные деревни как на точки на берегу, где живут те самые «расходные» смертные. Теперь Хассвик обступал его со всех сторон — мокрой землёй, дымом, голосами — и от этого мир казался слишком реальным, слишком близким, а расстояние до Асгарда — дальше любой Радуги, что он когда-либо пересекал.

Первое, что ему дали, был не меч и не щит, а охапка сырых поленьев. Дерево пахло влагой и корой, бревна были скользкими от дождя. Тор должен был перетаскивать их от поленницы к дому, складывать ровной стенкой у стены. Сигмунд даже не смотрел, как он справляется; приказ сорвался с его губ так буднично, будто речь шла о любом мальчишке из Хассвика.

Уже через несколько ходок Тор понял, что даже эта простая работа даётся ему тяжело. Руки дрожали, пальцы сводило, плечи ныло от непривычного веса. Спина болела, будто по ней прошлись рёбрами волны и камни сразу. Дыхание быстро сбивалось, грудь сжимала тупая боль, и приходилось останавливаться, делая вид, что он просто поправляет поленья, а не пытается унять слабость.

Во дворе жизнь текла своим чередом. Мимо него проходили люди, неся вёдра, сети, корзины. Кто-то кивал в его сторону, но чаще на него обращали внимания не больше, чем на корову у хлева. Короткие фразы бросали через плечо — «поставь там», «не урони», «шевелись» — в том тоне, в каком говорят с трэллом или бедным родственником, живущим на подаянии. Его имя почти не звучало; чаще всего он был просто «мальчишка с берега».

Иногда он чувствовал на себе чужие взгляды. Торстейн, проходя мимо с копьём и щитом, останавливался на миг, оценивая, как тот держит охапку дров. В его взгляде читалось не злорадство даже, а сомнение: выдержит ли? Ингрид, выходя из хлева со вёдром, задерживала взгляд чуть дольше, чем требовалось. Прищур её глаз был резким, как лезвие: в нём смешивались любопытство и лёгкая насмешка — бог ли это, если едва не роняет поленья?

После дров был хлев. Там пахло навозом, мокрой соломой и тёплым паром от боков коров. Его поставили помогать выкидывать грязную подстилку, носить новые охапки соломы, подсыпать корм. Вилы в руках казались тяжёлыми, как копьё из свинца; каждая тележка, набитая мокрой соломой, отзывалась в мышцах тупой, тянущей болью. Когда он случайно споткнулся, расплескав навоз у порога, старуха, гонявшая свиней, только цокнула языком: «Гляди под ноги, море тебе глаза не выжгло».

К вечеру силы вытекли из него, как вода из пробитой лодки. Мышцы болели так, словно по нему прошлась целая армия копейщиков, нанося удары без перерыва. Руки не слушались, пальцы дрожали даже тогда, когда он просто держал деревянную чашку с похлёбкой. Каждый глоток казался тяжёлой работой, а не утолением голода. Голова гудела, в ушах ещё стоял лай собак, визг свиней, голоса людей.

Ночевать его оставили в углу длинного дома, на жёсткой подстилке из старой соломы и овечьей шкуры. Сверху на него смотрел тёмный, закопчённый потолок, балки, между которыми клубился дым от очага. Люди вокруг уже укладывались, кто-то храпел, кто-то тихо переговаривался в полголоса, звенела где-то ложка о деревянную миску. Тор лежал, не в силах повернуться без боли, и вглядывался в эту темноту.

Мысли жгли сильнее натруженных мышц. Он, сын Одина, тот, чьё имя гремело в песнях, весь день перетаскивал дрова и навоз, как слабый смертный мальчишка, а вечером валился на жёсткую подстилку, не имея сил даже позвать гром. Асгард казался бесконечно далёким, как сон после тяжёлой болезни. Штормы, которые он некогда поднимал, теперь вспоминались легче, чем этот первый смертный день. И от этого чувства — что его заставили жить как тех, кого он презирал — внутри было так пусто и горько, что любой шторм показался бы милостью.