Искупление сына Одина

Глава 8. Зов моря

На рассвете по деревне прокатилась весть, как холодный ветер по фьорду: к их бухте идёт драккар, возвращающийся из дальнего плавания. Люди бросали ложки, недогруженные вёдра, выбегали из домов, и Тор вместе с ними оказался на тропе к причалу, чувствуя, как в груди откликается давний, знакомый зов дороги.

Длинный корабль с резным драконьим носом медленно скользил по воде, разрезая серую гладь фьорда. Драконья голова на носу облупилась от соли, но всё ещё смотрела вперёд хищным прищуром. По борту висели щиты, потемневшие от времени, с облезшими красками родовых знаков. На мачте дрожал промокший парус, тяжело наполняемый капризным ветром, на снастях сушились клочья водорослей.

Когда драккар ткнулся бортом в причал, Тор увидел лица моряков. Измождённые, с обветренной кожей, соль забилась в бороды, губы потрескались, плечи опали от усталости. Но в их глазах горела та самая искра, которую он раньше видел только в залах Асгарда — огонь пережитой опасности, тех, кто смотрел смерти в лицо и вернулся, упрямо удержав жизнь. Несколько мужчин спрыгнули на доски, загремели трапы, посыпались короткие ругательства, приветствия, хлопки по плечам.

В трюме не гремели горы сокровищ. Они привезли немного серебра в мешочках, пару потемневших от сырости сундуков, несколько тюков ткани с незнакомым узором — тонкой, для праздников. На палубу выгружали связки диковинных ракушек, шкуры, пару бочек с вином, купленным в южных гаванях. Но больше всего ценились не вещах, а слова. Уже у самого причала развернулся первый круг слушателей: моряки рассказывали о землях, где берега низкие, мягкие, как хлебный мякиш, а дома стоят почти в воде; о людях, что боятся громкого крика, прячут женщин за стенами и крестят воздух странным знаком.

Вместе с товарами они привезли и слухи. О набегах других ярлов, что уходят всё дальше, за край привычных карт. О земле за морем, где монахи прячут золото за толстыми каменными стенами, где колокола звенят вместо рогов, а боги молчат на чужом языке. Имя этой земли шептали так, будто пробовали на вкус новый сорт вина, — соблазнительный, тяжёлый: место, где можно прославиться, обогатиться и потерять всё сразу.

Тор стоял в толпе, чувствуя запах мокрой смолы, пота и дальних морей, и ловил себя на том, что сердце бьётся чаще, чем должно. Зов моря, который когда-то звучал для него всего лишь фоном к громам и песням, теперь стал резким, почти осязаемым. Эти люди возвращались туда, где он ещё никогда не был как смертный, и в их рассказах слышалась та дорога, на которой ему, возможно, предстоит искать своё искупление.

Ярл Сигмунд созвал тинг, и мужчины Хассвика поднялись на невысокий холм над деревней, откуда открывался вид на фьорд. Небо висело низко, серое, ветер рвал края плащей, забирался под ворот, тянулся к открытым шеям, но никто не обращал внимания на холод: разговор шёл о море и добыче.

В центре круга стояли люди из вернувшейся дружины. Один, с разодранным ухом и свежим шрамом на щеке, говорил громче остальных, размахивая рукой в сторону запада, туда, где за линией горизонта начинались чужие берега. Он рассказывал о лёгкой добыче на западных землях: о низких берегах, где корабли можно легко вытащить на песок, о слабых гарнизонах, о медлительных монахах, которые бегут к своим каменным домам, даже не успев схватиться за оружие.

— Они прячут серебро в каменных ящиках, — выкрикнул другой, помоложе. — У них боги в досках и чашах, а не в руках. Они молятся, пока мы берём своё.

По кругу прошёл одобрительный гул. Несколько мужчин сразу заговорили о том, что надо немедленно готовить драккар, сушить паруса, точить сталь и идти следом, пока другие ярлы не опередили Хассвик. Они говорили о серебре, о тканях, о рабах, которых можно продать весной. В их голосах слышалось нетерпение: море звало, как песня, и промедление казалось почти преступлением.

Другие были осторожнее. Старик с седой бородой напомнил, что зима стояла близко, что людей в деревне немного, а каждый муж, ушедший в море, — это пустое место за столом и слабый тыл для тех, кто остаётся. Другой буркнул, что удача любит тех, кто идёт на риск, но также любит и тех, кого потом забирает волна.

Сигмунд слушал, не перебивая, только иногда задавая короткий вопрос, будто уточнял цену товара. Ветер трепал его плащ, волосы били по щеке, но взгляд оставался твёрдым. Он взвешивал: серебро против людей, славу против могил на берегу.

Тор стоял чуть в стороне, рядом с Торстейном и несколькими юношами, ещё не бывавшими в дальних походах. Он слушал, как решается судьба будущего выхода в море, и чувствовал, как в груди поднимается знакомый зов крови, тот самый, что раньше вёл его в бой без колебаний. Слова о слабых монастырях и лёгкой добыче звучали как музыка из старых скальдских песен.

Но теперь этот зов мешался с другим голосом — новым пониманием цены решений. Перед глазами вставали не только серебряные кубки и горящие крыши, но и лица тех, кто останется ждать на берегу: женщины, дети, старики. Пустые места за столами, свёртки с телами, что не вернулись с моря.

Ветер бил в лицо, и Тор не знал, чего в нём больше — прежнего азарта или того тяжёлого, человеческого сомнения, с которым боги редко умеют жить, но которому смертные подчиняются каждый раз, когда смотрят на серое небо над фьордом и думают: стоит ли игра свеч.

Когда разговор плавно перетёк от чужих берегов к тому, кто пойдёт в ближайший поход, мужчины стали переглядываться, кто-то уже вслух называл имена. Тор слышал привычные — старых воинов, бывалых мореходов, пару молодых, которым давно чесались руки. И в тот момент, когда список, казалось, уже складывается сам собой, вперёд вышла Ингрид.

Она протолкалась через плотный круг так, будто ломится не сквозь плечи односельчан, а сквозь заросли кустов. Встала так, чтобы её было видно всем, и подняла голову, встречая ветром лицо. Щит был за спиной, ремень врезался в плечо, коса, переброшенная через грудь, била по плащу.

— Я иду, — твёрдо сказала она. — В щитовом строю. Как раньше.

Голос не дрогнул ни на слове, звучал ровно, так, будто она объявляла не просьбу, а простой факт. На тинге на миг стало тише. Кто-то хмыкнул, по кругу прокатилась сдержанная усмешка — не злая, скорее привычная: женщина лезет туда, где мужчины меряются шрамами. Но те, кто уже видел её в бою, не смеялись. Они только переглянулись и чуть поджали губы, зная, сколько за этим стояло крови и пота.

Сигмунд посмотрел на неё тяжёлым, долгим взглядом.

— Каждый, кто встаёт на борт, — риск, — сказал он. — Особенно те, кто ещё может принести деревне детей.

В его голосе не было мягкости, только сухая забота хозяина о хозяйстве: лодки, люди, будущие рты за столом — всё часть одного счёта. Кто-то позади кивнул, мол, верно говорит ярл.

Ингрид выступила ещё на шаг вперёд, земля под сапогами хрустнула.

— Детей я успею родить позже, — отрезала она. — Если вернусь живой. Сейчас моё место там, где летят стрелы, а не у печи.

Ветер подхватил её слова и разнёс по кругу. В них не было ни хвастовства, ни бравады — только жёсткая уверенность человека, который уже стоял в строю и не собирается отступать к котлу только потому, что кому-то так спокойнее.

Кто-то попытался нервно хохотнуть, но смех быстро заглох. Сигмунд ещё немного смотрел ей в лицо, будто взвешивая не только её силу, но и то, сколько споров поднимется в деревне, если он скажет «нет». Потом тяжело выдохнул, словно принимая не самое удобное решение, и коротко кивнул.

— Записать, — бросил он. — Ингрид идёт.

Тор заметил, как Торстейн чуть повёл бровью, но не возразил: то ли уважал её выбор, то ли знал, что спорить бесполезно. В списке тех, кто идёт к морю, появилось ещё одно имя. Женское. И никто уже не смел сказать вслух, что оно лишнее — не после того, как Ингрид потребовала своё место так, как это делают только те, кто привык отвечать за свои решения сталью, а не жалобами.

Слушая спор мужчин, Тор чувствовал, как внутри поднимается старый, до боли знакомый голод — голод битвы, шума оружия, хлёсткого ветра в лицо и солёных брызг на губах. Слова о западных берегах, о слабых стенах и тяжёлых сундуках звенели в груди, как удар по щиту. Стоять в стороне, слушая, как другие делят славу, было мукой крепче любой работы в хлеву.

Он шагнул вперёд, так, чтобы его голос не затерялся в общем гуле.

— Я тоже хочу идти с драккаром, — сказал Тор, глядя прямо на Сигмунда. — Работа в хлеву и у дров не для того, кто умеет держать оружие.

По кругу прошёл лёгкий шорох, кто-то повернул голову, кто-то усмехнулся. Первым хмыкнул Торстейн.

— Умеет держать? — протянул он, даже не пытаясь смягчить насмешку. — Я видел, как тебя валили на тренировках. Земля знает твою спину лучше, чем ты знаешь острие копья. Сколько раз за неделю ты поднимался из грязи, помнишь?

Несколько мужчин рядом коротко рассмеялись, поддерживая его слова. Для них всё было просто: парень ещё слишком зелёный, чтобы смотреть смерти в лицо не на дворе, а на бортовом проходе, где любая ошибка может утащить за борт.

Тор сжал зубы так, что заныла челюсть.

— В море мне уже довелось бороться за жизнь, — резко ответил он. — Я знаю, что значит тонуть и не иметь под ногами ни земли, ни досок. В отличие от тех, кто родился и вырос в тепле этого длинного дома и только слышал, как море рычит за стенами.

Последние слова прозвучали жёстче, чем он планировал, но он не отводил взгляда от лиц вокруг. Слова ударили по кругу, как неожиданная волна о борт. Кто-то недовольно буркнул, но в толпе один из рыбаков коротко хмыкнул, не скрывая одобрения:

— Дерзости у мальчишки не отнять, это верно.

Несколько голов кивнули, не вслух, но заметно. Тор почувствовал, как этот тихий, сдержанный отклик подогревает его лучше любого мёда. Он всё ещё оставался чужаком, но теперь хотя бы часть людей видела в нём не только «целителя» и работника хлева, а того, кто уже встретился с морем лицом к лицу и не утонул.

Астрид до этого стояла в стороне, опираясь на посох, слушала спор, не вмешиваясь. Ветер трепал край её тёмной накидки, седые волосы выбивались из-под капюшона. Когда голоса особенно разгорелись, она шагнула ближе к кругу, и шум сам собой стал тише.

— У деревни теперь есть человек, чьи руки могут затягивать раны быстрее, чем их успеет залить кровью, — сказала вёльва, глядя прямо на Сигмунда. — В походе такая сила нужнее, чем дома. Здесь раны терпят, там от них падают за борт.

Сигмунд чуть прищурился. Он не любил, когда ему указывали, но слова Астрид всегда взвешивал. Каждый живой воин после битвы значил больше, чем два мёртвых героя в песнях — это он знал лучше многих. Один спасённый щит мог закрыть от стрелы ещё чью-то грудь.

Торстейн шагнул вперёд, не скрывая раздражения.

— Нельзя доверять жизнь дружины тому, кто сам еле держится на ногах после тренировок, — резко бросил он. — Если целитель свалится первым, какая от него польза на борту?

Несколько мужчин одобрительно кивнули: мысль была понятной. Другие молчали, переводя взгляд с Торстейна на Тора, на Сигмунда, на вёльву.

Тор почувствовал, как к горлу поднимается жар. Он поднял взгляд, заставив себя говорить ровно, без бравады:

— Если моя сила даст хотя бы одному из вас вернуться домой, — сказал он, — чтобы сесть за свой стол и увидеть своих женщин и детей… я готов падать от усталости после каждого исцеления. Хоть на палубу, хоть в грязь под ноги.

Ветер утих на миг, или ему так показалось. Слова повисли над тингом, тяжёлые, простые. Он говорил не о славе, не о песнях, а о том, что было понятно каждому: вернуться живым к тем, кто ждёт.

В глазах некоторых мужчин мелькнуло что-то похожее на уважение. Рыбак, у которого сын только подрос до меча, сжал губы и кивнул самому себе. Старик с седой бородой перевёл взгляд на Сигмунда: мол, в этих словах есть смысл. Даже Торстейн, будто споткнувшись, замолчал на полслова, только челюсть у него дёрнулась.

Сигмунд медленно провёл взглядом по лицам — сына, вёльвы, Тора, остальных. Он видел, как на их плечах уже лежит невысказанное ожидание: если в походе будет человек, способный вытащить из лап смерти хоть одного, шанс вернуться домом вырастет не только для него самого. И это был аргумент, который в Хассвике понимали даже те, кто громче всех кричал о славе и серебре.

После слов Тора и Астрид над холмом повисла тяжёлая пауза. Ветер шевелил края плащей, хлопал по щитам, но никто не торопился заговорить. Все ждали одного голоса. Сигмунд стоял в центре круга, глядя то на море, то на людей, словно взвешивая на невидимых весах и серебро за чужими стенами, и имена тех, кого могло унести волной.

Наконец он выпрямился и заговорил, не повышая голоса:

— Тор пойдёт в поход с остальными.

Шорох прошёл по кругу, кто-то коротко выдохнул, но ярл поднял ладонь, не давая перебить.

— Но без права отказываться от самой грязной работы, — продолжил он. — На корабле и в лагере. Будешь тянуть вёсла, чистить палубу, таскать воду, делать всё, что скажут. И ещё — лечить раны там, где другие падут.

Он бросил короткий взгляд на Тора, тяжёлый, испытующий.

— Если выдержишь море, холод и удары, — сказал Сигмунд, — тогда сможешь называться воином Хассвика, а не только целителем, которого нам выкинуло на берег. Если нет — вернёшься к корыту и дровам. И никто больше не станет слушать твоих слов о битве.

В этих фразах не было ни угрозы, ни особой благодати. Только рубеж, черта, за которой либо признают, либо спишут в расход, как треснувшее весло. Мужчины вокруг закивали: решение было понятным и жёстким.

У Тора внутри всё на миг провалилось, а потом ударило вверх. Сердце бухнуло в грудь сильнее, чем тогда, когда ледяное море впервые сомкнулось над головой. До этого его жизнь здесь казалась растянутым наказанием — бесконечной верёвкой из дров, хлева и тренировок. Теперь она становилась испытанием с реальной ставкой: либо он выстоит и получит право стоять в строю, либо навсегда останется «мальчишкой с берега», которому позволили потрогать оружие из жалости.

Тинг закончился, люди стали расходиться по склону, спускаясь к деревне. Тор долго не шел за ними. Вечером он стоял на берегу, у самого края, где вода лениво лизала камни. Фьорд был тёмным, тяжёлым, где-то в глубине плескалась рыба, мерцали редкие огни на другом берегу.

Раньше море для него было дорогой к грому и песням, фоном к подвигам асов. Теперь оно тянуло иначе — как путь, на котором решится не судьба богов, а его собственное, смертное «может» или «не сможет».

Он смотрел на чёрную воду и впервые чувствовал зов не как бог к буре, а как человек к своему ещё не написанному пути, за который отвечать придётся не отцу в Асгарде, а тем, чьи лица будут рядом с ним на палубе драккара.