Искупление сына Одина

Глава 25. Погоня по следу пепла

Пламя погребального костра только-только взяло сырые поленья, и чёрный дым, тяжёлый от золы и смолы, пополз по ветру над обугленными остовами. Люди стояли молча, пока огонь начинал свою работу, и в этом молчании было больше слов, чем в любом тинге: прощание, бессилие и злость, которую нельзя оставить здесь вместе с пеплом.

Сигмунд поднял глаза от огня, словно вырвал их из жара, и голос его прозвучал так же сухо, как треск горящей балки.

— Готовиться к погоне. Сейчас. Если дать людям Эрлинда уйти безнаказанно, они решат, будто Хассвик — лёгкая добыча, которую можно жечь, не оглядываясь. Следующий дым будет уже над нашими крышами.

Мужчины задвигались сразу, будто в них щёлкнул один общий замок. Проверяли ремни на ножнах, подтягивали пояса, поправляли шерстяные капюшоны и меховые воротники, чтобы ветер не забрал тепло в горло. Кто-то перекидывал щит на спину, кто-то ощупывал наконечник копья, как будто железо могло дать ответ, кого оно коснётся первым. Ингрид затянула ремни на предплечьях и коротко взглянула на огонь — не как на прощание, а как на приказ помнить.

В отряд вошли Тор, Торстейн, Ингрид, Харальд и ещё с десяток проверенных воинов, тех, кто умел идти быстро по насту и не терять след в снегопаде. Торстейн первым шагнул к тропе, где уже читались борозды саней и тяжёлые отпечатки сапог, и махнул рукой, собирая людей клином, как на охоте.

— Держим дыхание, — бросил он. — Не ломаем след своими криками. Догонять будем ногами, а не злостью.

Снег скрипел под сапогами, когда они двинулись по следу пепла, и каждый шаг звучал, как немая клятва-ответ тем, кто остался под полотнами у костра. Тор шёл, чувствуя, как в груди поднимается холод, знакомый и тяжёлый: он гнался не только за теми, кто сжёг хутор. Он гнался за собственным решением — тем самым, что когда-то оставило врага в живых, и теперь шло рядом, не отставая ни на один след.

Дым от костра ещё висел где-то за спинами, когда след саней снова стал главным огнём перед глазами. По насту тянулись две глубокие борозды, рядом — тяжёлые отпечатки сапог, и местами снег был залит тёмными каплями, которые не успевали схватиться льдом: то ли кровь раненых, то ли ссадины у измученных животных, тянувших перегруз. Запах гари уже не стоял стеной, но держался в ветре, как память, которую не выбросишь из груди.

Торстейн шёл впереди, наклоняясь к следам, как охотник к тропе зверя. По окружению отпечатков было видно: нападавшие не ждали погони. Шаги ровные, без нервных разрывов, без резких разворотов в лес, без попыток водить кругами. Будто они не уходили крадучись, а возвращались домой с добычей, уверенные, что за ними никто не осмелится подняться.

— Слишком спокойно идут, — процедил Торстейн вполголоса, и в этом шёпоте звенела злость. — Эрлинд решил, что мы — мягкая рыба в сетях.

Харальд зло сплюнул в снег.

— Он увидит, что у рыбы бывают зубы.

Ветер гнал по полю ледяную пыль, и она забивалась в края отпечатков, стирая острые линии. Время работало против них, как против тех, кто вышел на охоту поздно: ещё немного — и наст станет одинаковым, как гладкая доска, а тогда останется только угадывать, куда повернула чужая беда.

Тор шёл рядом с Ингрид. Иногда они встречались взглядами — коротко, без слов, как в строю. В её глазах жило то же, что и в его сердце: жажда справедливости, которая требует догнать и остановить, и страх увидеть впереди ещё один дом, превращённый в чёрный каркас. Она держала меч ближе к боку, будто уже слышала, как щиты стукаются о щиты, хотя вокруг было только поле, лесная кромка и серое небо.

Шаг за шагом след тянул их вперёд. Каждый скрип сапога по насту звучал, как удар сердца — ровный, тяжёлый, упрямый. Тор чувствовал, что догоняет не только чужие тени, но и собственную вину, которая идёт рядом и не отстаёт, пока впереди, за снегом, не откроется исход этой погони.

След саней втянул их в еловый лес, и поле сразу осталось позади, как открытая ладонь, которую сменили сомкнутые пальцы. Снег здесь лежал толстой периной, мягкой сверху и коварной снизу: нога проваливалась, наст трещал, а тяжёлые лапы елей свисали вниз, обсыпая плечи ледяной крошкой. Запах смолы стоял густо, будто лес сам пытался спрятать чужую гарь под своим дыханием.

Тор шёл, стараясь ступать в уже продавленные следы, и слушал не только скрип снега, но и тишину между ним. В этой тишине вдруг появился едва заметный свист — слишком ровный, слишком злой, чтобы быть птицей. Он успел только вдохнуть и крикнуть, но слово оборвалось, когда из-за деревьев вылетела туча стрел.

— Щиты! — рявкнул он, и в тот же миг дерево рядом с ним глухо приняло железо.

Одна стрела врезалась в щит Торстейна так, что доска застонала. Другая оцарапала плечо Харальда, и тот выругался, резко прижимая руку к крови, которая тут же темнела на мехе. Ещё две вонзились в ствол рядом с Тором, дрожа, как живые. Воины бросились к ближайшим елям, поднимая щиты над головами, и лес наполнился криками, хрустом снега и глухими ударами металла о дерево.

— В круг! — коротко приказал Торстейн, и его голос был таким же твёрдым, как обруч на шлеме. — Не рассыпаться!

Они сомкнулись плотнее, щиты встали ребром, закрывая бока, как будто сами доски помнили старую науку выживать под стрелами. Тор прижался плечом к чужому щиту, чувствуя запах смолы и пота, и понял, что этот лес — не просто тропа, а заранее выбранное место, где их можно резать по одному.

Из-за елей вышли люди в волчьих накидках, в шлемах с простыми, но крепкими обручами. Лица у них были не разбойничьи — спокойные, рабочие, как у тех, кто делает дело по приказу. В руках — луки, копья, у некоторых топоры; они двигались уверенно, не торопясь, будто знали, что добыча уже в зубах.

Тор увидел на одном плаще нашивку с тёмным волком и холод прошёл по спине: это была не случайная стычка. Они не убегали от погони — они ждали её. Ловушка захлопнулась, и теперь нужно было думать не о мести и не о дыме за спиной, а о том, как вывести своих живыми из этого тесного, елового горла, пока следующий свист не станет последним звуком для кого-то из них.

Свист стрел стих так же внезапно, как начался, и лес выплюнул их навстречу друг другу. Торстейн первым двинул щит вперёд, будто толкнул невидимую дверь, и Хассвик сомкнулся в узкий, рвущийся строй между елями. Волчьи люди вышли ближе, перестав прятаться за стволами, и на миг в этой полумгле стало слышно только тяжёлое дыхание и скрип снега под сапогами.

— Держать линию! — крик Торстейна резанул воздух.

— Не давать обойти! — отозвался кто-то справа.

Удар пришёлся лоб в лоб: щиты столкнулись с глухим треском, будто дерево ломали о дерево, и следом поднялась сталь. Снег под ногами быстро перестал быть белым — его топтали, месили, сдирали до земли, и красные пятна расползались там, где находили плоть. Тор принял на щит первый выпад человека с волком на ремне; железо звякнуло, в руку ударила отдача, и в груди вспыхнула ярость — не только за эту засаду, а за хутор, за дым, за детскую деревянную лошадку в обугленных пальцах.

Враг давил короткими, уверенными ударами, будто привык биться не за славу, а за приказ. Тор отбил, шагнул в сторону, рубанул по краю щита, заставив того открыть плечо, и клинок нашёл щель. Чужой отшатнулся, рыча, но тут же снова полез вперёд, как волк, который не отступает от добычи.

Слева Ингрид держала сразу двоих. Её щит трещал, по кромке уже шла щепа, но она не давала им сойтись на ней, встречала каждого шагом и ударом. Меч в её руке работал быстро, без лишней красоты: короткий взмах — и один противник вынужден был отдёрнуть руку, второй получил удар по ноге и осел на колено, шипя сквозь зубы. В её глазах горел ровный, опасный огонь, как у человека, который видел пепел и больше не собирается отступать.

Торстейн заметил, как трое волчьих пытаются обойти их справа по более плотному насту, и ринулся туда, закрывая фланг своим телом и щитом.

— Сомкнуться! Ко мне! — его команды перекрывали шум битвы, заставляя людей двигаться, а не метаться.

Харальд, уже раненный, махал топором так, будто боли не существовало. Ещё одна стрела или клинок задели его снова — кровь темнела на мехе и капала в снег у ног, но он только зарычал и ударил шире, отгоняя врага от Торстейна.

Тор видел, как минуты сжимаются, как горло: людей Эрлинда было больше, а лес не давал выстроиться в крепкую стену. Каждый обходной шаг грозил разорвать их на части. И всё же он держался, вжимая щит в плечо, чувствуя, что сейчас они дерутся не только за жизнь, но и за право сказать: пепел в их фьорде не останется без ответа.

Снег под ногами давно превратился в истоптанную кашу, и в этой каше сталь скользила, как по мокрой шкуре. Тор отбил очередной удар, почувствовал, как рука немеет от отдачи, и на миг увидел между еловых стволов короткий просвет — там, где бились Ингрид и двое волчьих.

Всё случилось так быстро, что сперва он услышал не крик, а хруст. Один из людей Эрлинда, спрятавшийся сбоку, шагнул из тени и вогнал копьё ей под ребро, туда, где между пластинами и ремнями оставалась узкая щель. Древко дёрнулось, словно зверь укусил, и Ингрид резко потеряла устойчивость, отступив на шаг. Она не упала, удержалась, но плечи её на миг дрогнули, как у человека, которому внезапно выбили воздух из груди.

Вокруг неё сразу сомкнулось кольцо стали. Волчьи увидели кровь, как чувствуют её псы, и один уже поднял меч, чтобы закончить начатое.

— Ингрид! — сорвалось у Тора, и он рванулся к ней, забыв про осторожность.

Чужой клинок попытался поймать его на бегу, и Тор подставил щит. Доска взвыла — не звоном, а низким стоном дерева, принимающего на себя смерть. Ещё удар — щит дрогнул, ремни впились в предплечье, но он не остановился. Он проталкивался вперёд, как сквозь ледяную стену: плечом, щитом, яростью, которая теперь уже не была красивой, а была простой и голой, как зубы на морозе.

Тор врезался в ближайшего противника, сбил его с линии, и мечом полоснул по руке, заставив того отшатнуться. Второго он оттолкнул щитом так, что тот поскользнулся на размятом снегу.

— Держись! — выдохнул Тор, оказываясь рядом.

Ингрид стояла, стиснув зубы так, что на виске вздулась жила. Рука её всё ещё держала меч, но пальцы стали белыми, а под ремнями на боку темнело пятно, быстро расползающееся по меху. В её глазах мелькнуло то самое, чего Тор боялся больше любого врага: страх не за себя — за строй, за людей, которые могут не успеть уйти, если их сейчас сломают.

Где-то справа перекрывал всё крик Торстейна:

— Не давать им обойти! Сомкнуться!

Тор прижал щит ближе к Ингрид, закрывая её бок, и понял, что теперь их бой стал ещё теснее: им нужно не просто рубить, а удержать эту живую искру рядом, пока лес не превратит их всех в молчаливые тени под елями.

Крик Торстейна прорезал лес грубо, почти зверино, но в нём было спасение, а не стыд.

— Назад! В щиты! Отходим!

Люди Хассвика начали пятиться, не ломаясь в бегство: шаг — щит вперёд, второй — взгляд по сторонам, третий — плечом прикрыть соседа. Каждый шаг назад давался так, будто они вырывают ноги из вязкой грязи, хотя под сапогами был снег; еловые ветви цеплялись за ремни и плащи, стрелы ещё стучали в дерево, а чужие голоса рычали где-то близко, как волки, которые не решаются прыгнуть в плотный круг копий.

Тор подхватил Ингрид под плечо, и её вес сразу стал тяжёлым, неровным, будто она шагала через воду. Он выставил щит так, чтобы закрыть её бок, и мечом держал расстояние, отсекая руки, тянущиеся к ним из серой сумятицы. Кровь на её мехе темнела, разрастаясь, и каждый раз, когда она делала вдох, Тор чувствовал, как у него внутри поднимается холод, знакомый по тем местам, где опоздал.

Позади кто-то вскрикнул — коротко, с обидой, будто не верил, что это происходит с ним, — и крик оборвался. Двое остались лежать под елями, в белом, который уже не был белым; их товарищи оглянулись лишь на миг, но строй не разорвали, потому что иначе легли бы рядом. Имена павших уже рождались на чужих губах шёпотом, как начало будущей песни, пока тела остывали в тени хвои.

Когда лес наконец остался позади, и враги не пошли следом, словно им хватило самого укуса, отряд остановился на открытом месте. Люди тяжело дышали, пар вырывался облаками, холодный воздух резал лёгкие, как нож, а руки дрожали — то ли от усталости, то ли от ярости, не нашедшей выхода. Тор опустился на колени рядом с Ингрид, и она, не споря, прижала ладонь к боку, пытаясь удержать в себе жизнь, как удерживают тепло в очаге.

Тор положил свои ладони поверх её руки, ближе к ране, и почувствовал, как его дар откликается тяжело, с сопротивлением, будто и он устал от крови. Сейчас он был нужен не абстрактной «жизни» и не славе, а одному конкретному человеку. И от этой простоты ему стало страшнее, чем в самой гуще боя: если он не удержит её дыхание, эта зима превратится для него в пустой, ледяной дом, где ни один огонь не согреет.