Искупление сына Одина

Глава 21. Кровная петля

Зима, казалось, должна была прижать людей к земле, заставить думать только о дровах, еде и целых крышах. Но вместе с морозом в Хассвике поднялось другое — шёпот старой вражды, которую снег лишь прикрыл, но не задушил.

Род Лейфа и род Олафа давно смотрели друг на друга через плечо. Когда-то спорили из-за полосы земли у ручья: чей скот имеет право пить первым. Потом был долг по серебру — одни клялись, что вернули, другие твердили, что не получали. С тех пор на пирах сидели раздельно, на тинге говорили сухо, без лишнего слова, и каждый помнил, как другой когда-то не протянул руку.

Пока работы было много, языки держали за зубами. Дрова сами себя не колют, рыба сама не сушится. Но новости о сожжённой усадьбе, о стычке у брода, о людях Эрлинда, ходящих по их снегу, сделали всех нервными, как собаки, чующие волков.

В один из дней в длинный дом ворвался один из сыновей Лейфа — Эйрик, щека в синяках, губа рассечена, кровь на подбородке уже схватилась коркой. Он громко хлопнул дверью, так что огонь в очаге вздрогнул.

— Люди Олафа, — зло выплюнул он, когда его окружили. — В лесу, у лучшего места. Сначала прогнали словами, потом кулаками. Сказали, что лес — не для тех, кто забывает старые долги.

В углу кто-то громко хмыкнул, и все взгляды разом рванули туда, к столу, где сидели люди Олафа. Те не вскочили, не потянулись за ножами. Старший сын только приподнял подбородок.

— Мы не трогаем тех, кто знает своё место, — холодно сказал он. — Но если кто приходит, будто весь лес — его, то мы учим, как надо делиться.

Ропот пошёл по залу, как тень по стене. Кто-то шепнул соседу, тот передал дальше. Чужие драккары, казалось, на миг отступили в сторону; людям вдруг стало важнее, кто кому первым уступит дорогу к охотничьей тропе.

Тор стоял у стены, чувствуя, как воздух в длинном доме густеет. Слова, взгляды, короткие усмешки — всё это звенело вокруг него, как тонкие, натянутые струны. Он уже знал этот звук: так бывает перед молнией, когда небо ещё не треснуло, а гром под кожей уже поднимает голову.

Он посмотрел на Сигмунда — тот сидел мрачный, как скала над фьордом, сжатые кулаки белели на столе. Взгляд ярла бегло скользнул по людям Лейфа и Олафа, по вспыхнувшим лицам, по сжатым челюстям.

Тор понимал: такое напряжение редко рассасывается само. Если его не остановить, оно обязательно найдёт себе выход — в кулак, в нож, в кровь на снегу. И тогда к чужой вражде прибавится своя, куда более ядовитая, потому что она растёт не за морем, а под одной крышей.

Первый настоящий взрыв случился у общего колодца. Женщины стояли очередью с вёдрами, пар от воды клубился в морозном воздухе, дети вертелись под ногами, играя в снежки. Всё выглядело привычно, пока к срубу не подошли двое мужчин из враждующих родов — Хальвдан, сын Лейфа, и Бьёрн, племянник Олафа.

— Ты опять лезешь без очереди, — хрипло сказал Хальвдан, упёршись плечом в Бьёрна. — Как и твой род к нашему лесу.

— Зато мы возвращаем долги, — усмехнулся Бьёрн. — Не то, что некоторые, кто любит забывать про серебро, когда снег ложится.

Слова пошли, как камни. Вспомнили и старую землю у ручья, и не отданные монеты, и набег трёхлетней давности, где один стоял в первых рядах, а другой, по словам Бьёрна, «прятался за чужими спинами».

— Трусом меня называешь? — голос Хальвдана сорвался. — Спросил бы у тех, кто лежит в море, чьим щитом они прикрывались!

Они толкались плечо к плечу, вёдра качались, вода выплёскивалась на снег. Женщины завизжали, кто-то попытался встать между ними, но деревянные вёдра уже полетели в стороны, стукнувшись о наст так, что у одного треснуло дно. Кулаки встретились с челюстями, хриплый удар, кровь брызнула на белый снег.

— Прекратите! — крикнула одна из женщин, но её голос утонул в шуме.

К драке подтянулись другие мужчины из обоих родов. Кто-то схватил за плечо, кто-то ударил по спине, кто-то просто завёлся от самого вида схватки. Снег у колодца стал грязным, серо-красным от размазанных следов и капель крови.

Тор услышал шум издалека — глухой гул, совсем не похожий на обычный зимний гомон. Он бросил полено у дровяника и почти бегом помчался к колодцу. Морозный воздух резал лёгкие, но гром под кожей уже поднимал голову, предчувствуя удар.

Он протиснулся через круг людей и увидел, как один из братьев Лейфа — тот самый Эйрик, вчера с синяком под глазом, — тянется за ножом, лежащим на краю бочки. Лезвие поблёскивало в слабом свете, рука уже сжимала рукоять ножа.

Тор рванулся вперёд. Плечом врезался между дерущимися, кто-то отлетел в сторону, ругнувшись, чьи-то ногти полоснули его по шее. Он схватил запястье с ножом обеими руками, сжал так, что суставы Эйрика хрустнули.

— Отпусти, — рыкнул Тор, чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами. — Сейчас же.

Нож вывернулся, звякнул о край бочки и упал в снег. Эйрик дёрнулся, попытался вырваться, лицо его перекосилось.

— Чужак, — выкрикнул он, захлёбываясь злостью. — Ты не понимаешь, во что лезешь!

Вокруг кто-то одобрительно загудел, кто-то, наоборот, зашипел. Женщины, прижав к себе детей, смотрели испуганно и зло сразу. Мужчины из обоих родов стояли напротив друг друга, тяжело дыша, пальцы по-прежнему сжимали кулаки.

Тор держал руку Эйрика, чувствуя, как под ней бьётся горячая кровь и как на острие этой минуты легко может сорваться не только старый спор, но и весь Хассвик.

Его грубо оттолкнули в сторону. Чей-то локоть врезался в грудь, воздух вылетел из лёгких, в глазах на миг потемнело.

— Убирайся, — рявкнул кто-то из людей Олафа. — Дела между родами решают те, кто в них родился, а не подобранные морем мальчишки!

Слова ударили почти так же больно, как кулак. Но Тор всё равно рванулся обратно, туда, где в снегу уже валялся один из парней Лейфа — со сбитым носом, распухшей губой, с глазами, в которых вместо злости мелькнуло растерянное, почти детское выражение. Тор подхватил его под плечи, пытаясь оттащить подальше от смешавшихся тел и сапог.

В этот момент у края толпы что-то клацнуло — сухой звук дерева о камень. Один из людей Олафа, лицо, вспухшее от ударов, глаза налиты кровью, схватил тяжёлую палку, что валялась у колодца, и, забыв про всё, размахнулся ею, как топором.

Удар пришёлся по затылку противника с такой силой, что тот рухнул, как подкошенный. Ни рук, ни крика — просто тело, обмякшее в одно мгновение. Снег под его головой сразу потемнел, быстро пропитываясь красным, и тонкая струйка крови поползла по насту, как червь.

Шум в один миг сменился напряжённым молчанием. Кулаки опустились, дыхание стало слышно громче, чем до драки. Женщины прижали к себе детей, даже самые горячие из мужчин отступили на шаг, будто сами испугались того, что сделали.

Тор опустился рядом, опустив колени в кровавый снег. Под руками ещё чувствовалось живое, но уже ускользающее тепло. Глаза, лежащего были наполовину открыты, взгляд блуждал, не находя точки опоры.

Тор почти не думая потянулся к силе. Ладони легли на липкие от крови волосы, на кожу у основания головы, туда, где под пальцами бился слабый, рвущийся пульс. Жар чужой боли рванулся к нему, но был странным — не острой, живой вспышкой, а тяжелым, вязким теплом, которое уже тянулось наружу, а не держалось за тело.

Он почувствовал, как под его руками что-то внутри пытается ещё раз ухватиться за жизнь, как сердцу тяжело даётся каждый удар. Тор подтолкнул, сколько мог, отодвинул боль, сгладил самый острый край. Пульс на миг стал ровнее, дыхание — глубже, но где-то в глубине уже стояла трещина, через которую утекает вода, как из разбитого кувшина.

— Держись, — выдохнул он, сам не веря в силу этих слов.

Но сила, которой он тянулся, отвечала иначе. Удар палки пришёлся слишком тяжело, слишком точно. Это было не то, что можно было сложить обратно, как кость у мальчишки у хлева. Это была тропа, по которой тело уже шло прочь, и даже его дар мог лишь ненадолго задержать шаг, а не отнять человека у уже протянувшихся к нему рук смерти.

Пальцы под его ладонями дрогнули, затем обмякли. Пульс стал редким, как капли талой воды, что падают с крыши в оттепель. Тор стиснул зубы, чувствуя, как из него самого уходит последний толчок силы, а смерть, чуть помедлив, всё равно делает свой шаг вперёд.

Он всё равно не отнял рук. Положил ладони на голову раненого крепче, посылая туда тепло, чувствуя, как оно вырывается из груди, словно последний жар из костра, который вот-вот погаснет. Мир сузился до этого лица на снегу, до липкой крови под пальцами и до глухого гула в собственной голове.

Дыхание мужчины на миг выровнялось. Грудь, только что судорожно хватавшая воздух, начала подниматься ровнее, глубже. Глаза дрогнули, зрачки чуть сузились, пытаясь сфокусироваться на лицах, склонившихся над ним. В эти несколько ударов сердца казалось, что сама смерть отступила на шаг, прищурилась и задумалась, стоит ли забирать его сейчас.

Жена раненого всхлипнула. Она упала на колени рядом, захватив рукой запястье Тора, как последнюю опору. Пальцы её дрожали, впиваясь ему в кожу так, будто могла удержать и его, и мужа, и весь мир от падения в пропасть.

— Пожалуйста… — прошептала она, не зная, к кому обращается: к нему, к богам или к тому, кто уже стоял по ту сторону. — Пожалуйста, верни его…

В её взгляде была надежда, натянутая до предела, готовая вспыхнуть и сгореть сразу. Тор чувствовал её, как жар, подступающий к рукам вместе с его собственным теплом. Он толкал силу дальше, глубже, туда, где ещё теплилась жизнь, пытаясь хотя бы задержать уход, дать ещё немного времени — слово, вздох, прощальный взгляд.

Но через несколько ударов сердца грудь мужчины перестала подниматься. Дыхание сорвалось на один долгий выдох и больше не вернулось. Пульс под пальцами стал редким, как капли воды, падающие с крыши в оттепель, а потом исчез совсем.

Взгляд застыл, уставившись в белое небо над колодцем. Там не было ни ворона, ни радуги, ни какого-либо другого знака. Только ровная, бледная пустота, на которую никто из богов, казалось, не удосужился бросить даже искру внимания.

Тепло, которое он отдавал, исчезло в чужом теле, не вернув ничего. Ни благодарности, ни чуда — только тяжёлую слабость, ломоту в костях и ту же пустоту, что смотрела на него с небес. Руки налились свинцом, пальцы онемели, голова закружилась, будто он сам получил удар по затылку.

Тор медленно убрал ладони. Мужчина лежал неподвижно, кровь всё ещё растекалась по снегу, но уже без спешки, как если бы и она понимала, что больше не за что держаться. Жена всхлипнула громче, уткнувшись лицом в грудь мёртвого, её плечи заходили ходуном, но слёзы не могли согреть то, что уже остыло.

Он поднялся, шатаясь, словно после тяжёлого боя. Снег под ногами качнулся, пришлось опереться рукой о край сруба колодца, чтобы не рухнуть рядом с телом. Гром под кожей молчал, оставив вместо себя глухой, тянущий провал.

Вокруг него стояли люди. На лицах их смешались страх и ярость. Страх — перед тем, как его дар тянется к границе жизни и смерти, как он заставляет уже уходящее тело ещё раз вдохнуть. Ярость — на тех, кто поднял руку первым, кто превратил старую обиду в свежий труп на снегу.

Кто-то смотрел на Тора так, будто хотел спросить, почему он не вытянул душу обратно, если уж он «сын грома». Кто-то, наоборот, отворачивался, крестясь своим чужим крестом или сжимая амулет с молотом, не желая признавать, что даже такая сила иногда оказывается бессильной перед одним точным ударом палки.

Тор встретился взглядом с Сигмундом, который пробился через толпу. В глазах ярла было много — гнев, усталость, тяжёлое понимание. Но не было одного — удивления. Сигмунд, похоже, лучше многих знал, что даже там, где живут боги, чудо не обязано приходить по первому крику.

Лейф стоял над телом сына, будто никак не мог связать этот неподвижный, распластанный в крови силуэт со смехом, который ещё вчера слышался у очага. Глаза его метались по лицу убитого, по тёмному пятну на снегу, по треснувшей от удара палке, лежащей в стороне. Казалось, если он найдёт правильный взгляд, всё окажется ошибкой, дурным сном, но снег не шевелился, а губы мёртвого оставались открытыми в недосказанном слове.

Потом что-то в нём треснуло. Лейф запрокинул голову к серому небу, поднял руку, сжатую в кулак, так высоко, как будто хотел ухватиться за сам свод мира.

— Кровь за кровь! — хрипло выкрикнул он, голос сорвался на рёв. — Клянусь богами, не успокоюсь, пока кровь Олафа не прольётся за кровь моего сына! Пусть фьорд станет красным, если надо, но долг будет уплачен!

Люди вокруг загудели, как потревоженный улей. Кто-то шагнул вперёд, пытаясь урезонить его.

— Лейф, очнись, — сказал один из стариков, хватая его за плечо. — Сейчас не время рвать дом изнутри, когда Эрлинд уже тянет к нам руки. Война придёт и без наших клятв.

— Нам нельзя ссориться, — вторил другой. — Враг у фьорда, а не у колодца.

Но слова о мире уже не попадали в уши Лейфа. Их заглушал гул собственного горя и гнева, раскатывавшийся в голове громом, перед которым любые доводы стариков казались шёпотом. Он вырвал плечо, продолжая шептать проклятия, уже не разбирая, кому они адресованы — Олафу, богам или самому себе.

Олаф стоял чуть поодаль, лицо его было серым, как зимний камень. Когда Лейф назвал его по имени, челюсти ярко сжались, на скулах заходили жилы. Он шагнул вперёд, уперев взгляд в противника.

— Я не позволю называть своего сына убийцей, — глухо произнёс он. — Он защищался под ударами. Вы сами начали эту драку, сами вытащили нож. Не смей бросать кровь моего рода на снег, как грязь.

В его голосе тоже звучало не только упрямство, но и боль — и страх. Страх за своего, ещё живого, но уже отмеченного этим ударом сына: в глазах людей он навсегда останется тем, чья палка раскроила череп соседу.

— Убил — ответит, — задыхаясь, повторял Лейф. — Если не по-хорошему, то по-нашему. Я добьюсь этого на тинге, или сам возьму своё.

Тинг ещё не был созван, но уже было ясно, что на холме в ближайшие дни придётся решать не только дела между ярлами и Эрлиндом. Свежая кровная обида встала поперёк фьорда, как затянутая верёвка, за которую тянут с двух берегов.

Тор смотрел на Лейфа и Олафа, на женщин, рыдающих над телом, на людей, отворачивающих глаза, будто боялись, что один взгляд сделает их участниками этой клятвы. В груди у него всё ещё дрожала пустота от несостоявшегося чуда. Попытка спасти хотя бы одного человека только подчеркнула, как мало он может сделать против старых, застарелых ран, пущенных в кровь задолго до его падения с неба.

Гром под кожей молчал, оставляя его одного среди криков, клятв и тяжёлых взглядов, в которых уже сплетались в одну петлю и боль отцепившегося дыхания, и та любовь к своему, что так легко превращает соседей в врагов.

Вечером, когда в длинном доме уже притихли голоса и дети спали, Сигмунд послал мальчишку за Тором. Ярл сидел у очага с кружкой в руке, но едва пригубил — больше смотрел в пламя, чем на того, кто вошёл.

— Я видел, как ты пытался остановить кровь у колодца, — сказал он без вступлений. — Боги не зря дали тебе такие руки. Но даже они не лечат голову человеку, который упёрся лбом в месть, как баран в скалу.

Тор опустился напротив, чувствуя, как тёплый свет огня выхватывает из тени усталые морщины на лице ярла.

— Если деревня начнёт резать сама себя, — тихо ответил он, — Эрлинду не придётся и меч поднимать. Он просто соберёт то, что останется от наших костей и домов.

Сигмунд тяжело выдохнул, поставил кружку на стол так, что дерево глухо стукнуло.

— Хуже зимней стужи, — проговорил он, — только война сразу с двух сторон. Снаружи и внутри. От внешнего врага можно закрыть фьорд щитами и камнями. От своей крови щит не поставишь.

Он замолчал, прислушиваясь к треску поленьев, словно пытался найти в нём ответ богов, но пламя лишь пожирало древесину, не давая советов.

— Лейф и Олаф будут требовать тинґ, — продолжил ярл. — Там придётся решать не только их глупость, но и то, как не дать всему дому расколоться. Мне нужны люди, которые ещё умеют слушать разум, а не только гул в груди.

Взгляд Сигмунда впервые за вечер оторвался от огня и лег прямо на Тора — тяжёлый, оценивающий, но без прежней настороженности.

— Если сможешь, — сказал он, — держи рядом тех, кто ещё слушает. Уговори, останови, напомни им, что у нас уже есть один враг у фьорда, и нам не нужны ещё десять внутри. Впереди придётся отдавать больше, чем мы привыкли. Я один не удержу всех за бороды.

Тор кивнул, чувствуя, как эти слова ложатся на плечи, как ещё один, невидимый щит.

— Я попытаюсь, — тихо сказал он. — Но мои руки привыкли собирать по частям тела, а не чужие головы.

— Иногда достаточно, чтобы кто-то просто стоял там, — Сигмунд кивнул на середину дома, где сегодня лежал мёртвый, — раньше, чем поднимется палка. Ты уже пытался. Продолжай.

В этот момент Тор впервые ясно почувствовал: ярл смотрит на него не как на найденыша, выброшенного морем, а как на человека, за которым уже тянется ответственность, почти сравнимая с его собственной. И гром под кожей отозвался не только глухим раскатом, но и тяжёлым, но твёрдым согласием.