Искупление сына Одина

Глава 26. Шрамы и стены

Они остановились в редколесье, где ветер чуть слабее резал лицо, а снег был не так выбит сапогами. Ингрид сползла к стволу ели и села, опираясь спиной о шершавую кору. Лицо её побледнело, губы сжались в тонкую линию, чтобы ни один стон не вырвался наружу перед людьми.

Тор опустился рядом, отодвинул её ладонь от бока и увидел тёмную, рваную рану: копьё вошло в щель между пластинами, оставив злой след, и кровь сочилась упрямо, будто не желала признавать, что бой уже позади. Снег под ней темнел, а её пальцы дрожали не от страха — от попытки удержать себя в строю даже сидя.

— Не надо, — выдохнула Ингрид, ловя его запястье. — Ты сам…

— Молчи, — тихо сказал Тор и мягко, но настойчиво освободил руку.

Он сорвал с пояса узкую полоску ткани, чтобы прижать край раны, как учили здесь женщин и целителей: сперва остановить бег крови, потом уже звать богов и силу. Торстейн рядом коротко командовал остальным, собирая людей, пересчитывая живых; голоса его доносились, как издалека, сквозь шум в ушах.

Тор положил ладони на бок Ингрид. Под пальцами пульсировала боль — живая, горячая, словно пытается вырваться наружу и сжечь всё вокруг. Тепло поднялось из глубины груди тяжёлым, медленным валом; не радостным громом, а тягучим жаром, который требовал платы за каждый вдох. Ему показалось, что он тратит часть собственного воздуха, отдавая его ей: вдох — и в груди пустеет, выдох — и под руками становится тише.

Ингрид дёрнулась, закусила губу до белизны. Её глаза на миг встретились с его глазами — в них была злость на слабость тела и упрямство жить.

— Держись… — прошептал Тор, не зная, кого просит больше: её или себя.

Кровь сначала упёрлась, как волна о камень, потом стала ленивее, темнела, переставая бежать. Дыхание Ингрид выровнялось, плечи чуть опустились, будто она наконец позволила себе не держать весь мир одной рукой.

А у Тора земля поплыла. Он убрал ладони, попытался подняться — и рухнул рядом в снег, чувствуя, как голова гудит, руки становятся чужими, а ещё одно усилие в этот день может стоить ему сознания.

Тор поднялся не сразу. Снег лип к рукавам, голова гудела, будто в ней перекатывали камни, но он встал, потому что стоять сейчас было проще, чем объяснять слабость. Ингрид уже пыталась подняться без помощи, упрямо опираясь на ствол, и только по тому, как она задерживала вдох, было видно, что боль ещё держит её зубами.

— Я могу сама, — сказала она хрипло, и это звучало не как бравада, а как страх стать лишним грузом в день, когда у каждого плечи и так ломит.

— Можешь, — ответил Тор, подставляя руку. — Но не надо.

Дорога обратно казалась длиннее, чем путь туда, хотя ноги знали каждую кочку и каждый камень под настом. Люди шли молча, экономя дыхание, будто слова могли вытянуть из них последние силы так же, как бой. Где-то позади скрипела волокуша: на двух связанных жердях они тащили раненого, укрытого плащом, и этот скрип резал тишину ровно, как нож по кости.

Харальд ругался сквозь зубы, но в его голосе не было привычной бравады, только усталость человека, который слишком часто видел кровь на белом. Он прижимал повязку к плечу и всё равно держал топор наготове, словно боялся, что лес решит добить их на прощание.

Торстейн шагал впереди, ведя по следу обратно, и сжимал рукоять меча так, будто хотел сломать дерево одним голым усилием. Спина его казалась шире, чем обычно, нагруженной ошибкой погони и теми именами, что остались под елями. Он не оглядывался, но люди и так понимали: этот отступ — не конец, а метка, которую враг оставил им в лицо.

Тор шёл в центре, удерживая Ингрид под руку. Её шаг был ровным, но чуть короче, и каждый раз, когда она оступалась на скрытой под снегом кочке, он чувствовал, как напрягается всё его тело, будто снова поднимает щит. Ветер дул навстречу, забивал глаза ледяной пылью и казался голосом фьорда, который спрашивал без жалости: что вы готовы сделать, чтобы такие дороги не стали последними. Когда впереди наконец показались знакомые склоны и тёмные пятна крыш, никто не вздохнул с облегчением вслух. Дом был близко, но вместе с ним приближалось и другое — необходимость сказать людям правду о хуторе, о засаде, о павших, и о том, что стены Хассвика теперь должны держать не только ветер, но и чужой огонь.

В Хассвике их встретили не криками, а тяжёлой тишиной: люди по взглядам поняли, что ушедшие вернулись не с победой. В длинном доме быстро освободили место у очага, раненых усадили ближе к теплу, и Тор, ещё шаткий после исцеления Ингрид, всё равно держался на ногах, пока Торстейн докладывал ярлу.

Сигмунд слушал, не перебивая, и чем дальше шёл рассказ о еловом лесе и стрелах, тем темнее становилось его лицо, как небо перед метелью. Когда Торстейн закончил, ярл медленно кивнул, словно принял удар в щит и не отступил ни на шаг.

— Это моя ошибка, — сказал Сигмунд глухо. — Погнал вас лёгким отрядом, без глаз впереди, будто враг станет ждать нас на открытом месте. Эрлинд ловит в лесу, как волк в буреломе, и я дал ему удобный кусок.

Он не повысил голос, но в доме стало ещё тише, потому что такие слова редки из уст ярла. Сигмунд опёрся ладонями о стол и продолжил так же твёрдо, будто объявлял закон.

— Больше мы не будем бегать за каждым его отрядом по снегу. Мы сделаем Хассвик местом, о которое он сломает зубы. Усилить ограду вокруг длинного дома, вбить новые колья, углубить ров у подходов. Ворота укрепить поперечной балкой и железными скобами. На скалах — тайные укрытия для женщин и детей, с запасом воды и сухой рыбы. На берегу — дозоры и рожки: один зов — тревога, два — сбор щитов.

Мужчины переглядывались, кто-то мрачно цокал языком, но даже те, кто сомневался, что деревню можно удержать до конца, взялись за топоры и лопаты, потому что другого выбора у них не было. Уже к вечеру стук дерева и скрежет камня разнёсся по дворам, как новая, суровая песня.

Тор слушал распоряжения и чувствовал, как внутри что-то становится на место. Его дом теперь был не Асгард и не пир богов, а этот фьорд, эти стены, этот дым над крышами и люди, которые готовятся встретить бурю лицом к лицу.

На другой день после приказов ярла по дворам разнёсся стук топоров и скрежет лопат о промёрзлую землю, но в длинном доме звучали другие работы — тихие, вязкие, пахнущие кровью и травами. Раны, полученные в лесу, требовали времени, и Тор ходил от одного лежака к другому, будто тянул нить, на которой держится дыхание деревни.

Кому-то он лишь менял повязки, промывая раны тёплой водой с настоями, которые принесла Астрид, и заставлял пить горький отвар, чтобы жар не пожрал человека изнутри. Кому-то приходилось отдавать ту самую тяжёлую теплоту: ладони ложились на опухшее, на рваное, на тянущую боль, и каждый раз у Тора мутнело в глазах, словно из него вычерпывали не силу, а саму жизнь по капле. Он выходил на крыльцо, хватал морозный воздух, слушал, как вдалеке бьют колья в землю, и возвращался обратно, потому что внутри стонали живые.

Ингрид лежала недолго — столько, сколько требовала рана, и терпела это хуже любого удара меча. Она пыталась подняться, ругалась шёпотом, тянулась к ремню, будто могла просто затянуть боль потуже, как пояс.

— Я встану, — упрямо бросала она. — Мне надо на двор.

— Сядешь, — отвечал Тор, одним словом, и этого хватало.

Она делала резкий вдох — и тут же замирала, потому что бок отзывался тёмной, глубокой болью. Тогда Ингрид смотрела на него исподлобья, как на противника в кругу, и в этих немых спорах было больше близости, чем в любых признаниях: она злилась, а он держал её на месте не силой, а тем, что не мог позволить ей снова стать кровью на снегу.

Внутри Тора боролись два желания. Одно — спрятать Ингрид так, чтобы никакой меч не достал, чтобы ветер не приносил к ней свист стрел, чтобы она жила тихо, как огонь под золой. Другое — поставить рядом в щитовом строю, потому что он знал: без неё строй будет слабее, а слабость в эти дни стоит деревне домов.

К вечеру длинный дом наполнялся особым запахом выживания: дым очага, горечь трав, кислый пот раненых, свежая древесная смола от новых щитов, которые чинили у стены. Тор шёл по этому запаху, как по тропе, и понимал: стены, которые Сигмунд велел укреплять снаружи, не удержат бурю, если внутри не удержатся люди.

Через несколько дней Хассвик стал выглядеть иначе, будто зима сама подтянула ему пояс и заставила держать спину прямее. На крышах появились мужчины с луками: они сидели в меховых капюшонах, пряча пальцы в рукавицы между сменами, и следили за фьордом и тропами так, словно взгляд мог заменить стену. Щиты теперь стояли не только у столбов длинного дома — их прислоняли к каждому крепкому бревну, к сараям, к воротам, как запасные ребра для деревни, готовой принять удар.

Возле входов выкапывали небольшие ямы и прикрывали их тонкими жердями и снегом, чтобы нога врага уходила вниз, а щит цеплялся за край, ломая строй тем, кто ворвётся слишком смело. Молодые парни таскали камни к узким проходам, складывали их так, чтобы в нужный миг можно было перекрыть тропу или осыпать спускающегося. Женщины, не прося разрешения, устроили своё дело: учились действовать быстро, без крика и паники — уводить детей в скальные укрытия, подносить копья и стрелы, держать у очага запас сухих лучин, чтобы разжечь свет, если придётся отбиваться в темноте.

Даже дети изменились. Они больше не играли просто в войну, как в сказку; их беготня стала похожа на отработку настоящих навыков. Кто быстрее добежит до условного укрытия, кто громче и чище крикнет, зовя взрослых, кто сумеет не расплакаться, если старший резко рявкнет, как на тревоге. Их смех всё ещё звучал, но в нём появилась новая нота — осторожная, будто они уже знали цену дыма.

Тор наблюдал за этим, проходя по двору с повязками и горькими отварами в руках, и понимал: Хассвик перестаёт быть просто рыбацкой деревней. Он становится живой крепостью, сложенной не из камня, а из привычек, быстрых рук и готовности стоять плечом к плечу. И всё же в каждом укреплённом столбе, в каждой прикрытой яме он видел обратную сторону — чем толще становятся стены, тем сильнее ударит по всем, если эти стены однажды всё-таки падут.

После дневного стука топоров и глухого звона железных скоб ночь в Хассвике наступала не мягко, а как крышка, накрывающая котёл. В длинном доме люди наконец утихли: кто-то уснул сразу, обессилев, кто-то ещё ворочался, прислушиваясь к каждому шороху, словно ожидал, что враг войдёт не через ворота, а через сон. Тор, пропахший травами и дымом, чувствовал, что, если останется под крышей ещё хоть немного, этот запах забьётся в него, как сажа в кожу, и не отмоется даже морской водой. Он вышел наружу, и мороз ударил в лицо чистым кулаком, забрал из горла тяжесть, оставив только резкое дыхание и скрип снега под сапогами.

У укреплённого забора, там, где колья торчали как частокол зубов, стоял Торстейн. Он опирался на копьё, будто на посох, хотя и без него держался бы прямо, и смотрел в сторону выхода из фьорда. Над его плечами висела тьма, но звёзды всё же мерцали — холодные, дальние, как глаза тех, кто наблюдает и не вмешивается. Тор остановился на расстоянии двух шагов. Молчание протянулось между ними, не пустое, а тяжёлое: в нём была поляна под елями, свист стрел, крик отступления, кровь на снегу, и ещё — сожжённый хутор, чей дым, казалось, до сих пор стоял в ноздрях.

— На той поляне мог погибнуть каждый из нас, — сказал Тор тихо, чтобы не будить дом. — И ты сделал единственно верное, когда приказал отступать.

Торстейн дёрнулся, будто его задели не словом, а остриём. Плечи напряглись, пальцы сильнее сжали древко копья.

— Верное… — повторил он глухо, словно пробуя вкус горького мёда. — Ярл не должен отступать. Сын ярла — тем более.

Он замолчал, потом выдохнул резко, и пар изо рта пошёл густым облаком.

— Но честь воина не всегда в том, чтобы умереть там, где тебя заранее хотят видеть мёртвым, — признал он. — Лес был их. Число было их. И я… я повёл вас туда так, будто мы идём за рыбой в сети, а не под волчьи клыки.

Тор слышал, как в этих словах скребётся не оправдание, а злость на самого себя. Торстейн не любил выглядеть ошибающимся, но сейчас его ошибка была слишком явной, чтобы спрятать её за молчанием.

— Я злюсь на Эрлинда, — продолжил Торстейн. — И на его людей. Но больше всего я злюсь на себя. Я думал о мести, а не о расчёте. Хотел догнать, хотел показать, что наш фьорд не для их факелов и чуть не оставил вас там, под елями, как корм воронам.

Тор шагнул ближе, встал рядом, так что их плечи почти соприкоснулись. Ветер потянул за край плаща, и ткань хлопнула, как тихий удар по щиту.

— Мы оба учимся думать не только о гневе, — сказал Тор. — Ты — о гневе ярла и сына ярла. Я — о своём, который то шепчет мне лечить даже врага, то кричит, когда вижу пепел. Деревня уже смотрит на нас так, будто мы обязаны держать её на руках. И если мы сами сломаемся, она упадёт вместе с нами.

Торстейн хмыкнул, и в этом звуке впервые не было прежней колкости.

— Ты говоришь так, будто родился с седой бородой, — пробормотал он. — А ведь когда ты пришёл я видел в тебе чужака. Найдёныша. Того, кого можно поставить в строй, но не подпускать к сердцу дома.

Тор не отвёл взгляда от темноты фьорда.

— Я и был чужаком, — ответил он. — А теперь… теперь я просто один из тех, кто будет гореть, если Хассвик загорится.

Молчание снова легло между ними, но уже иное: не натянутая тетива, а толстая верёвка, которой связывают лодку у причала, чтобы её не унесло волной. Торстейн медленно кивнул, как человек, который не любит признавать, но всё же признаёт.

— Ингрид… — сказал он и запнулся на миг, будто слово цеплялось за горло. — Береги её. Но не делай из неё девку у очага, даже если тебе так легче. Она сама выбрала щит. И если её спрятать, она станет слабее не телом — сердцем.

В этих словах не было приказа, скорее грубая забота, сказанная так, как умеют мужчины, у которых язык хуже меча. Тор почувствовал, как внутри отзывается и боль, и благодарность одновременно.

— Я знаю, — ответил он. — И боюсь именно этого: что однажды мне придётся выбирать, кого прикрыть щитом, когда щит один.

Торстейн медленно повернул голову и посмотрел на него впервые за весь разговор прямо, без высокомерия и без льда.

— Тогда выбирай так, чтобы потом смог смотреть в глаза тем, кто останется, — сказал он. — Это и есть цена ярла. Даже если ты им не станешь, тебя уже будут судить, как судят ярлов: по тому, кто выжил.

Ветер поднял мелкую позёмку, и серый снег закружился у их ног. За забором лежала тьма, в которой мог скрываться враг, а за их спинами — дом, где спали люди, веря, что частокол и дозор удержат ночь. Тор и Торстейн стояли у самой границы этого доверия, и в их немногих словах было больше братства, чем в любом тосте: не мёд связывал их, а тяжёлое знание, что завтра им снова придётся держать стену — и, возможно, друг друга.