Искупление сына Одина

Глава 20. Нити любви и вины

Тренировки не прекратились и зимой, только перебрались ближе к длинному дому, туда, где ветер был чуть слабее и стены хоть немного прикрывали от хлёстких порывов. Снег под ногами сбился в плотный, сероватый наст, и каждый шаг оставлял не отпечаток, а вмятину, в которой тут же собирался лёд. Деревянные мишени у стены были утыканы следами ударов, словно чужими шрамами.

Тор и Ингрид всё чаще сходились клинками. Их движения становились слаженными, как у людей, которые давно знают, куда второй нанесёт удар. Он поднимал меч — она уже знала, с какой стороны пойдёт следующий взмах. Она разворачивалась, подбрасывая щит, — он чувствовал, куда должен шагнуть, чтобы не столкнуться с ней плечом. Сталь звенела коротко, сухо, и в этом звоне слышался не только спор, но и разговор, в котором многое можно было сказать без слов.

Иногда, делая короткую паузу, Тор замечал, как у входа в дом собираются женщины. Кто-то выходил за водой, кто-то — вытрясти коврики, кто-то просто задерживался на пороге чуть дольше, чем нужно. Они переговаривались вполголоса, поглядывая на них поверх меховых воротников, и в этих взглядах было больше улыбки, чем осуждения. Краешки губ поднимались, глаза блестели так, будто они смотрят не просто на спарринг, а на историю, которая ещё не знает, чем закончится.

— Смотри, как она его гоняет, — шептала одна. — Может, это он даёт ей выигрывать, — отвечала другая. — Мужчины любят думать, что всё под их рукой. Тор делал вид, что не слышит, но кровь в ушах начинала шуметь чуть сильнее.

Торстейн тоже видел их спарринги. Он выходил во двор, опираясь на щит, или останавливался на крыльце, когда шёл к конюшне, и его лицо оставалось каменным, как выветренная скала. Только в глазах иногда вспыхивали короткие искры, когда клинок Ингрид слишком легко находил слабое место в защите Тора, а тот, хрипло усмехнувшись, признавал удар.

— Осторожнее, — мог бросить Торстейн, проходя мимо. — А то она привыкнет бить тебя при всех.

В другие дни он подшучивал грубее, но без яда: — Если так пойдёт дальше, Сигмунд пошлёт на переговоры её, а не нас. У неё рука твёрже, чем твой щит.

Но бывало и иначе. Стоило кому-нибудь упомянуть их совместный выход за деревню — когда они проверяли тропы, смотрели, не оставил ли враг новых следов, — лицо Торстейна менялось. Становилось сухим и холодным, как лёд на реке. Губы сжимались в тонкую линию, голос терял шутливость.

— Не отходите далеко, — говорил он тогда. — Двое, которые смотрят друг на друга, хуже видят то, что впереди.

Эти перемены в его настроении висели в воздухе, как натянутая, ещё не лопнувшая тетива. Тор чувствовал её, как чувствуют приближающийся гром: вроде бы небо ещё чистое, а кожа уже знает, что удар близко. Ингрид тоже замечала это — по тому, как задерживался её взгляд на Торстейне, когда он уходил, не попрощавшись, и как она чуть крепче сжимала рукоять меча в следующий раз, когда их клинки с Тором снова сходились над зимним двором.

Вечером длинный дом стал тише, чем обычно. Половина людей уже спала, укрывшись мехами, другая дремала, опустив головы на руки. Разговоры сошли на шёпот, кто-то храпел, кто-то тихо ворочался. Огонь в очаге почти догорел: поленья обратились в красные угли, от которых шёл мягкий, убаюкивающий жар.

Тор и Ингрид оказались у этого угасающего света вдвоём. Остальные либо ушли к дальним лавкам, либо перевернулись к стене, закрыв лица от огня. Тень от их фигур тянулась по полу длинными полосами, и казалось, что весь мир сузился до этого круга тепла, до треска углей и тихого шороха мехов.

Они говорили о пустяках. О том, как Харальд вечно ворчит, будто каждый день — самый худший из всех, какие были до него.

— Если однажды ему станет хорошо, — усмехнулась Ингрид, — он, наверное, умрёт от неожиданности. — Скорее, скажет, что ему так и положено, — отозвался Тор. — И будет недоволен, что никто не заметил, как ему хорошо.

Они говорили о Лив — как та выросла, уже меньше боится воды и иногда крадётся к берегу одна, думая, что её никто не видит.

— Скоро она будет проситься в набег, — вздохнула Ингрид. — И скажет, что если я могу держать меч, то и она сможет. — Тогда придётся научить её держать меч раньше, чем море доберётся до неё, — сказал Тор.

Разговор скатывался к мелочам: к странным привычкам пленных, которые по ночам шепчут свои молитвы, к тому, как один из них каждый раз поворачивает миску строго на север, прежде чем есть. Смех приходил легко, мягко, не так, как на пиршествах, когда вино толкает его наружу. Здесь он вырывался короткими вспышками, будто огонь в углях, и вспыхнув, оставлял после себя приятное тепло.

В какой-то момент Тор поймал себя на том, что смотрит на её лицо дольше, чем нужно. Пламя подсвечивало скулу, линию носа, блеск в глазах. Тени делали черты резче, но не жёстче — наоборот, он видел усталость, маленькие морщинки в уголках губ, мягкую, живую сторону, которую трудно разглядеть, когда она кричит команды на тренировке.

Время растянулось. Слова, которые он собирался сказать о каком-то очередном пустяке, так и не вышли. Вместо них он просто смотрел — и чувствовал, как в груди что-то сдвигается, как будто гром под кожей на миг сменил звук на другой, незнакомый.

Ингрид заметила его взгляд. Это было видно по тому, как на мгновение дёрнулась её бровь, как она чуть глубже вдохнула. На её лице на миг мелькнуло смятение, лёгкий румянец проступил сквозь отблеск огня. Она могла отвернуться, бросить шутку, оттолкнуть этот момент, как удар, который не хочет принимать.

Вместо этого она упрямо выдержала его взгляд. Подняла подбородок, словно снова вставала в стойку перед ударом, и смотрела прямо, не отводя глаз. В этом было всё то же её «я не отступлю», только направленное не на врага с мечом, а на то, что рождалось между ними в этом тесном круге света.

Между ними повисло короткое молчание. Короткое по времени — всего несколько ударов сердца, — но в него поместилось больше, чем в десятки их насмешливых разговоров. В нём было всё: и то, как они сходились клинками на дворе, и как вместе стояли у кровати раненого, и как молчали бок о бок в лодке под дождём, и как оба боялись войны, которая шла к Хассвику по снегу и воде.

Сердце Тора забилось так, как не билось даже перед самым яростным боем. Не рывками, не глухими ударами перед броском, а тяжело и часто, как будто пытаясь пробиться наружу, чтобы сказать вместо него то, что он не решался произнести.

Где-то в углу кто-то перевернулся на другой бок, застонал во сне. Уголь в очаге тихо лопнул, послав вверх маленькую искру. Мир напомнил о себе, но не рассеял этого неловкого, тёплого напряжения. Оно осталось между ними — как нитка, натянутая через огонь, тонкая, но уже слишком крепкая, чтобы сделать вид, будто её не существует.

Их лица оказались ближе, чем обычно. Тор не сразу понял, когда именно расстояние между ними сократилось: то ли он незаметно подался вперёд, то ли Ингрид наклонилась к углям, всматриваясь в красные прожилки. Дыхание смешалось, тёплый пар вырывался из их ртов и исчезал в одном и том же воздухе. Между ними стало тесно, как перед грозой, когда небо ещё молчит, но воздух уже натянут, готовый треснуть от первого раската.

Он поймал её запах — дым, шерсть, слабый оттенок трав, которыми она натирала мозоли на ладонях. Глаза привыкли к полумраку, и теперь Тор видел каждую мелочь: тонкую светлую царапину у неё на скуле, след от тренировочного клинка, тонкую жилку у виска, которая чуть дрожала от быстро бьющегося сердца.

Тор сам не до конца понимал, чего хочет в этот миг. Поцелуя — да. Подтверждения — ещё больше. Подтверждения того, что он для неё не только воин, с которым удобно сходиться в строю, и не только тот, кто кладёт ладони на раны, а просто человек, рядом с которым можно сидеть у огня, смеяться и молчать. Чтобы она видела в нём не гром, не дар, не наказание Одина, а Тора — того, кто мёрзнет, устает и боится.

Он уже почти наклонился. Совсем чуть-чуть. Ещё одно движение — и его лоб коснулся бы её, ещё одно — и он почувствовал бы вкус дыма на её губах.

Дверь длинного дома распахнулась с таким грохотом, будто кто-то ударил щитом о столб. Холодный воздух ворвался внутрь, смешав запах углей с морозом. Ввалились несколько навеселе воинов, громко спорящих о чьей-то старой ране и чьём-то рваном плаще.

— Я тебе говорю, это было в тот год, когда лёд трещал под ногами! — орал один, размахивая кружкой. — Ты тогда и меча толком держать не мог! — Зато плащ твой с тех пор всё такой же рваный, — ухмылялся другой. — Может, ты решил зиму задобрить, показывая ей свои дырки?

Харальд, уже заметив их у очага, прищурился. Его взгляд скользнул от Тора к Ингрид, от их расстояния — к их лицам, и рот растянулся в пьяной, но очень трезвой по смыслу ухмылке.

— Холодная ночь делает людей теплее друг к другу, — хохотнул он. — Смотри-ка, гром у нас теперь только у очага гремит.

Смех вырвался у воинов, грубый, разлетающийся по тёмному залу, как горсть камней. Ингрид подалась назад так резко, словно её ударили. Её лицо на миг стало каменным, как у Торстейна, когда он смотрел на них во дворе: ни цвета, ни мягкости, только маска.

— Мне давно пора спать, — коротко бросила она, не глядя ни на Харальда, ни на Тора.

Она поднялась, движение резкое, почти воинское, и пошла к своей лавке. Плечи её были выпрямлены, шаг твёрд, но Тор видел, как чуть сильнее, чем обычно, сжаты кулаки. Ни одного взгляда назад.

Он остался сидеть у очага. Угли потрескивали, свет их стал тусклее, и тени в зале сгустились. Грубый смех ещё ходил по дому, ударяясь о стены и потолок, разбавляясь новыми шутками и репликами, но для Тора все звуки слились в глухой шум.

Внутри что-то сжалось. Как будто только что натянутая до предела струна вдруг не прорвалась громким звоном, а просто… провисла, потеряв силу. Шанс, который мгновение назад был почти осязаемым — как рукоять меча, уже лежащая в ладони, — растворился в чужих голосах и пьяном хохоте.

Тор провёл ладонью по лицу, чувствуя на пальцах запах дыма и немного — её. Гром под кожей не разразился бурей. Он остался тихим, глухим, словно отложил удар на потом, оставив в сердце только тяжёлый, тянущий след: почти-шаг, почти-слово, почти-поцелуй, разрубленный надвое чужой дверью и чужим смехом.

На следующий день снег на дворе словно стал жёстче. Тор едва успел выйти, как Торстейн уже стоял посреди тренировочного круга, с мечом в руке и лицом, каменным, как замёрзший берег. В голосе его не было привычной насмешки, когда он бросил:  — В круг. Сейчас.

Упражнения начались без разогрева. Удары шли один за другим, тяжёлые, точные, без скидки ни на вчерашнюю усталость, ни на зимний лёд под ногами. Тор чувствовал, как щит в руках глухо принимает каждый удар, пальцы немеют от вибрации, дыхание сбивается, но Торстейн, казалось, только прибавлял силы.

— Щит выше, — рявкнул он, когда сталь клинка Тора едва не соскользнула с линии защиты. — Ты что, собрался прикрывать им только свою гордость? Тор стиснул зубы и шагнул вперёд, отвечая ударом. Меч Торстейна встретил его легко, будто это был не стальной клинок, а ветка. Быстрый разворот — и вот уже Тор вынужден отступать, чувствуя, как под ногой коварно скрипит лёд.

— Ноги шире, — бросил сын ярла. — Ты стоишь, как мальчишка, которого только что оттащили от очага.

Он придирался к мелочам: к слишком низко поднятому щиту, к неидеальной стойке, к каждому запоздалому шагу. В какой-то момент Тор перехватил взгляд, брошенный через плечо — на край круга, где, прислонившись к столбу, стояла Ингрид. Она молча наблюдала за их схваткой, рука её лежала на рукояти меча, но глаза были прикованы к стальной дуэли.

Следующий удар пришёлся особенно жёстко. Щит не успел подняться до конца, и меч Торстейна с глухим стуком соскользнул по кромке, ударив Тора в плечо. От толчка его повело назад, нога поехала по гладкому насту, и он рухнул в снег, воздух с хрипом вылетел из груди.

— Вставай, — хрипло сказал Торстейн, глядя на него сверху. — Или так и будешь валяться? Слишком много времени проводишь у огня, а не на кругу.

В голосе его прозвучало не только раздражение. Между короткими, рублеными словами слышался укол чего-то другого — личной боли, тщательно спрятанной под ледяным тоном. Будто он бил не только по стойке, но и по тому, как долго Тор сидел вчера у очага не один.

Снег холодил спину. Тор на миг задержал взгляд на лице Торстейна: за жёсткими чертами, за привычной маской наследника ярла мелькнуло что-то, похожее на вспышку боли — и ревности. Как искра под коркой льда.

Он поднялся, медленно, не спеша. Большой палец провёл по губе — на коже осталась тонкая полоска крови. Тор вытер её тыльной стороной руки, не отводя глаз от сына ярла, и вдруг ясно понял: дело не только в войне, не только в долге перед фьордом и домом.

Между ними встал не только меч. Между ними встала Ингрид — её смех у очага, её клинок, находящий его слабые места, её взгляд, задержавшийся на нём вчера дольше, чем позволяли привычные насмешки. Чувство, которому никто ещё не осмеливался дать имя, натягивало пространство между ними, как тетиву, готовую однажды лопнуть не в бою, а в самом сердце длинного дома.

Вечером воздух у входа в длинный дом был особенно холодным. Люди уже разошлись по лавкам, гул внутри стихал, оставляя только редкий смех и шорох мехов. Тор собирался выйти во двор, чтоб хоть немного остыть после тяжёлого дня, когда чья-то рука перехватила его за локоть.

— Поговорим, — сказал Торстейн, становясь так, чтобы заслонить ему дорогу.

Голос был ровным, но в этой ровности слышался ледяной хруст. — О тренировках? — глухо спросил Тор. — О том, что ты делаешь, — уточнил Торстейн. — И с мечом, и без него.

Они вышли под навес. Ночь нависла над двором, снег поблёскивал в слабом свете, вырывающемся из щелей. Ветер тянул за края плащей, за волосы, за слова.

— Ты понимаешь, — начал Торстейн, глядя ему прямо в глаза, — что, привязываясь к людям здесь, ты только усложняешь себе возвращение туда, откуда пришёл?

В этих словах не было вопроса. Скорее — приговор. — Я не знаю, вернусь ли вообще, — вспыхнул Тор. — Или ты слышал от Одина что-то, чего не сказал мне?

Торстейн дернул уголком рта, но улыбкой это не стало.

— Бог не обязан говорить со мной, — отрезал он. — Но ты сам рассказывал, откуда упал. И если однажды он махнёт на тебя рукой и позовёт обратно, все эти твои… — он кивнул в сторону дома, где спали люди, — нитки, что ты тянул между собой и этим местом, порвутся. И потащат за собой тех, кто к ним привязан.

— Для меня теперь важнее те, кто дышит рядом, — резко ответил Тор. — А не те, кто пьёт мёд под песни, в которых не знают ни одного имени, кроме своих.

Слова вышли горячими, как пар, вырвавшийся из треснувшего котла. Тор чувствовал, как под кожей ворочается гром, подталкивая каждое слово вперёд.

— Ингрид нужна деревне живой, — бросил Торстейн. Имя прозвучало, как удар плоской стороной клинка. — А не как чья-то слабость. Слабость, которая однажды может стоить ей жизни.

Тор шагнул ближе, снег под сапогом жалобно скрипнул. — Ты говоришь так, будто сам не держишь её ближе к сердцу, чем остальных, — прошипел он. — Или думаешь, что твоя забота — не слабость?

В глазах Торстейна вспыхнуло что-то острое. — Моя забота не мешает мне видеть, где она должна стоять в строю, — ответил он. — А ты… ты уже смотришь на неё так, будто мир вокруг — только дым за её плечами. В день, когда придётся выбирать, куда бросить щит, ты спасёшь её… или тех, кто позади? — А ты всегда выберешь строй? — Тор усмехнулся, но смех вышел глухим. — Тогда не смей говорить мне о слабости. Мы оба знаем, что ты бы не хотел видеть её рядом со мной — не потому, что боишься за деревню.

Между ними повисла тяжёлая пауза. Ветер проскользнул между их плащами, как тонкий нож. — Я не собираюсь делить с тобой её шаг, — хрипло сказал Торстейн. — Но если из-за твоих чувств она однажды отвлечётся в бою… я не прощу ни тебе, ни себе.

— А я не прощу себе, если буду делать вид, что мне всё равно, — ответил Тор. — Будто люди здесь — просто форма наказания, а не те, ради кого стоит поднимать меч. В их словах сквозили и правда, и боль, и страх. Оба говорили то, что верили правильным, и ни один не мог признать, что слышит в другом хоть каплю правоты — слишком жгло внутри.

— Дальше каждый сам, — глухо сказал Торстейн, наконец отводя взгляд. — В бою я по-прежнему хочу видеть тебя рядом. Но всё, что ты делаешь у очага… это твой выбор. И твоя вина, если что-то пойдёт не так. — Вина будет на нас обоих, — отозвался Тор. — Мы оба держим меч. И оба смотрим в одну сторону. И на одну и ту же девушку.

Они разошлись, каждый — в свою сторону двора. Снег скрипел под ногами, ночь казалась ещё темнее. Тор чувствовал, что между ними теперь пролегла трещина, тонкая, но глубокая, как лёд весной. Её нельзя было зашить мечом или скрепить общим врагом. Она жила где-то между ревностью и заботой, между долгом и тем, что никто из них ещё не решился назвать вслух.

Ночью Тор долго лежал, глядя в тёмный потолок, где доски казались низкими, как тучи перед бурей. Лёгкий храп, тихие вздохи, сонное ворчание — длинный дом дышал перекатами чужих снов, и каждый этот звук напоминал ему, сколько здесь сердец стучит рядом, доверяя тонким стенам и толстым балкам свою хрупкую жизнь.

Он чувствовал, что тянется к Ингрид так же сильно, как когда-то тянулся к молоту и грому. Только там в руках был тяжёлый, надёжный железный вес, а здесь всё было гораздо хрупче, прозрачнее. Слово, взгляд, ещё одно неосторожное движение у очага — и можно потерять больше, чем любой молот когда-либо отдавал.

В голове по кругу ходили слова Торстейна, как волны, которые раз за разом бьются о тот же камень. К ним примешивались крики людей за морем — монастырский звон, заглушённый плачем, — и хрип тех, кому он не успел приложить ладони к ранам. Лица сжигались в памяти: женщина с обугленными руками, мальчишка на льду, Кнут, лежащий под камнями. Все они тянулись к нему своими нитями — одни из прошлого, другие из того, что ещё не случилось.

Он думал о том, имеет ли право бог, наказанный за свою гордость, позволить себе человеческую любовь, когда вокруг слишком много крови и будущей войны. Не станет ли это очередной его ошибкой — не громкой, как удар молота по камню, а тихой, как шаг, который делает пропасть ближе.

Где-то в доме скрипнула балка. Звук был тонкий, протяжный, как будто дерево усмехнулось во сне. Тору на миг показалось, что это не ветер давит на крышу, а тихий смешок богов, наблюдающих сверху за его метаниями между долгом и сердцем. Смешок тех, кто сидит в тёплых чертогах, пьёт мёд и слушает, как внизу ломаются чьи-то жизни, словно сухие ветки.

В этом смешке он не услышал злобы. Но и поддержки — тоже. Не было ни ясного знака, ни шёпота, который сказал бы: «Иди сюда» или «Держись подальше». Только знакомое, почти равнодушное любопытство тех, для кого судьба одного смертного, даже с божественной искрой под кожей, — всего лишь ещё одна история для длинной ночи в Асгарде.

Тор сжал пальцы в кулак поверх меха, чувствуя, как под кожей ворочается глухой гром.  Если боги смеются, то отвечать за его выбор всё равно придётся не им. Не Одину, не тем, кто сидит на Радуге. Ответ держать перед теми, кто сейчас спит вокруг: перед Лив, которая завтра снова побежит по снегу; перед Ингрид, чьи плечи знают тяжесть щита не хуже, чем его собственные; перед Торстейном, с которым он делит не только строй, но и вину; перед женщиной, что кивнула ему у хлева, прижимая сына к груди.

Он вдруг ясно понял, что единственными, кто может дать ему ответ, остаются не боги, а те самые смертные, ради которых ему теперь предстояло жить и выбирать. Их страх, их надежды, их смех у очага и их кровь на снегу — вот его весы. И если однажды придётся поднимать голос к Асгарду, просить о своём единственном даре, он будет думать не о том, как впишут его имя в песни, а о том, чьи дыхания ещё можно сохранить под этим низким, тяжёлым небом.