Искупление сына Одина

Глава 18. Гром под кожей

Обратно шли медленнее, чем пришли. Снег, истоптанный в кашу у брода, остался за спиной, но каждый шаг давался тяжело. Раненые шаркали, держась за плечи товарищей, дыхание у них вырывалось коротко, с хрипами. Связанный воин Эрлинда спотыкался почти на каждом кочке, но упрямо выпрямлялся, не прося ни передышки, ни пощады.

Тор несколько раз поднимал руку, останавливая отряд. Раны требовали больше, чем грубой тряпицы. Он приседал рядом с каждым, кто стонал громче остальных, откидывал запекшуюся одежду, прижимал ладони к порезам, к синякам, к проколам от копий. Тепло силы выходило из него тугими, тяжёлыми волнами, словно он вычерпывал воду из колодца, в котором стало заметно меньше.

— Потерпи, — шептал он очередному воину, у которого кровь проступала из-под бинта на бедре. — Дойдем до Хассвика — Астрид заглянет, если её боги не отвернутся.

Под пальцами дрожание тела утихало, дыхание становилось ровнее, но каждый такой раз оставлял в самом Торе пустоту, холодную и звенящую. Гром под кожей, который раньше отзывался легко, теперь глухо ворочался, будто его накрыли толстым слоем снега.

Когда один из их людей, молодой парень с порезом под ребрами, начал заваливаться набок, глаза его закатились, Тор понял, что одной повязки мало. Он остановился, огляделся и подошёл к пленному.

Тот стоял, сгорбившись, кровь сочилась из рассечённого плеча, тёмным пятном пропитывая рукав. Губы его были сжаты в тонкую линию, но в глазах бушевала та же немая ярость.

Тор молча взял нож, перерезал верёвку на запястье настолько, чтобы можно было поднять руку, но не убежать. Вытащил из сумки чистую тряпицу, накинул на рану.

— Сиди, — коротко бросил он и прижал ладони к окровавленной ткани.

Жар чужой боли ударил в него, как раскалённый уголь. На миг всё вокруг потускнело: лес, снег, лица своих. Остался только пульс раны под пальцами, тяжёлый стук сердца врага, который был сейчас таким же человеческим, как у любого из Хассвика.

— Что ты делаешь? — рявкнул Харальд, подскочив ближе. — Зачем тратить силы на пса Эрлинда? Завтра он придёт с факелом к нашим дверям, если доживёт.

Тор выдохнул, отпуская пленный плечо. Тот дышал всё ещё тяжело, но кровь текла уже не так быстро, боль притупилась. Тор поднялся, чувствуя, как ноги на миг стали ватными.

— Если боги смотрят на нас, — сказал он глухо, — пусть видят не только зверей.

В его голосе не было гордости, только тяжёлое упрямство человека, который держит щит, хотя руки уже трясутся.

— Боги любят сильных, а не жалостливых, — процедил Харальд.

— Пусть тогда сами решат, кто из нас сильнее, — Тор встретил его взгляд. — Тот, кто дорезал бы его на снегу… или тот, кто может смотреть на врага и всё равно не превращаться в то, что сжигало ту усадьбу.

Торстейн, ехавший впереди, обернулся. Их взгляды пересеклись на миг. В этом коротком взгляде было и согласие, и тревога: гром под кожей у Тора менял свой звук, и никто не знал, к чему приведёт эта новая музыка.

Пленника посадили в сарай за длинным домом, там, где обычно держали сено и старые снасти. Теперь между стогами и бочками сидел человек, связанный не только за руки, но и за ноги, словно дикого зверя, которого боятся подпустить к дому. Запах сухой соломы смешивался с сыростью и кровью, верёвки впивались ему в кожу, оставляя красные полосы.

Первые дни с ним говорили грубо. Входили по двое, по трое, поднимали голос, трясли за плечи, иногда кулак срывался с рукояти меча и падал на скулу пленника. Тот сжимал зубы, сплёвывал кровь на пол и молчал, глядя снизу вверх с той же яростью, с какой смотрел у брода.

Потом тон изменился. Вместо крика — усталые, ровные голоса. Вместо кулаков — миска с похлёбкой, которая задерживалась в руках спрашивающего чуть дольше, чем нужно.

— Скажешь — будет теплее, — спокойно говорил старый Бьёрн, присев напротив. — Не скажешь — сгниёшь здесь, а твои забудут твой голос, как забывают лай старой собаки.

Пленник крепился долго. Но голод, холод и то знание, что дорога домой может так и остаться в снегу, как старый след, медленно подтачивали его стойкость. Ночами он кашлял сильнее, чем днём, зубы выбивали дробь, тело дрожало, несмотря на наброшенный сверху старый плащ.

Тор стоял у дверей сарая, когда тот наконец заговорил. Слова вырывались рывками, грубо, словно камни, которые он швырял сам себе под ноги.

— Эрлинд… не только за серебро злится, — хрипло выдохнул пленник, глядя в пол. — Он говорит, что Сигмунд и его люди поднимают слишком много шума. Жгут монастыри, режут тех, о ком южные правители уже начали считать серебро.

— Южные правители… — повторил Торстейн, нахмурившись. — Ты про тех, у кого свои конунги и свои боги?

— Про них, — кивнул пленник. — Ты думаешь, им нравится, когда к их берегам приходят всё новые и новые корабли с нашего фьорда? Он говорит, что вы привлекаете их взгляд. А чужие боги не любят, когда их золото течёт в чужие руки.

В сарае стало ещё тише, хотя и так слышно было только их дыхание да редкий скрип досок.

— И что он собирается делать? — спросил Тор, чувствуя, как внутри шевельнулся тот самый глухой гром.

Пленник прикусил губу, словно пытался удержать слова, но они всё равно просочились.

— Весной… — выдохнул он, — Эрлинд хочет собрать больше людей и драккаров, чем за многие годы. Все, кто платит ему дань, все, кто ищет его защиты, должны будут вести своих мужчин к его флагу. Один удар. Он говорит: «Поставим весь фьорд на колени — и тогда южные будут знать, к кому приходить, если хотят мира на своих берегах».

Он поднял глаза, и в них, поверх усталости, горела всё та же ярость.

— Он хочет, чтобы, когда южные вспомнят о набегах с этого фьорда, они называли только одно имя. Своё.

Слова легли в воздух, как тяжёлые камни. Тор почувствовал, как в груди гром под кожей откликается не вспышкой, а долгим, глухим раскатом: чужие планы, как и чужая кровь, уже катились к Хассвику, и остановить эту волну будет труднее, чем залечить любую рану.

Вечером длинный дом выдохнул. Шум затих, люди разошлись по своим углам, оставив у очага только редкие силуэты. Огонь уже не плясал, только тлел, превращаясь в красные угли, отбрасывая на стены и лица тёмные, вытянутые тени. Запах дыма смешался с тяжёлым духом мехов и усталых тел.

Тор сидел ближе к огню, подтянув к себе колени, и смотрел, как тлеющие поленья медленно осыпаются пеплом. Глухой гром под кожей сегодня весь день перекликался с чужими словами, и молчать дальше было всё тяжелее.

Ингрид подошла почти бесшумно, опустилась рядом, так что их плечи оказались на расстоянии ширины ладони. Красный свет лег на её лицо, сделал глаза темнее, глубже, словно в них прятался свой огонь.

— Ты ходил к пленному? — спросила она негромко.

— Ходил, — кивнул Тор. — И слушал.

Слова сами потекли, ровно, без лишнего украшения. Он рассказал ей, что услышал в сарае: о жалобах Эрлинда на «шум» набегов, о южных правителях и чужих богах, которым не нравится, когда их золото утекает на север, о весне, когда соседний ярл хочет собрать больше людей и кораблей, чем за многие годы, чтобы одним ударом согнуть весь фьорд.

— Он хочет, чтобы южные, вспоминая о наших берегах, называли только его имя, — закончил Тор. — Чтобы право решать, кто живёт, а кто лежит в снегу, было в одной руке.

Он замолчал, чувствуя, как в груди поднимается горькая, тяжёлая ненависть — не к одному человеку даже, а к самому тому, во что медленно превращались их земли, когда каждый ярл тянул к себе поводья чужих жизней.

Ингрид слушала молча. Лишь иногда коротко кивала, глядя не на него, а в огонь, словно пыталась увидеть там очертания будущих битв.

— Я боюсь войны, — сказала она наконец, тихо, будто признавалась не ему, а самому пламени. — Но больше боюсь того, что люди в Хассвике станут похожи на тех, кого сейчас ненавидят. На тех, кто жёг ту усадьбу. На тех, кто шёл по снегу с волком на щите.

Тор повернул голову. Её профиль, освещённый углями, казался резче, чем днём, но в глазах было не только упрямство — усталость тоже, как у воина, который слишком молод для таких мыслей.

— Мы уже сделали шаг в ту сторону, — глухо произнёс он. — Монастырь. Деревня за морем. В их песнях мы те же звери, что и люди Эрлинда в наших.

— Поэтому и страшно, — Ингрид чуть усмехнулась, без радости. — Потому что, когда начинаешь считать кровь, понимаешь: у каждого берега свои слова для одного и того же крика.

Они сидели близко. Так близко, что когда она чуть сдвинулась, её плечо коснулось его плеча. Тонкий, почти невесомый контакт, но от него внутри у Тора вспыхнул другой жар — не похожий на тот, что приходит в бою. Гром под кожей на миг сменил звук, стал похож на глухой, тёплый удар сердца.

Он почувствовал, как хочется просто наклониться ближе, положить ладонь на её руку не для того, чтобы исцелять, а чтобы убедиться, что среди всего этого холода есть ещё что-то живое, кроме крови.

Ингрид, будто уловив ту же мысль, подняла взгляд. Их глаза встретились. Мир вокруг на миг исчез: не стало стен, не стало снега за порогом, не стало чужих планов и имён. Был только тёмный зал, красный свет углей и два взгляда, зацепившихся друг за друга, как крючки.

Треснуло полено. Уголь внутри разломился, посыпались искры. Звук прозвучал резким, почти как крик. Они оба вздрогнули, отпрянув на полшага друг от друга, будто сам дом напомнил: ещё не время для таких слабостей.

— Нам завтра снова подниматься рано, — выдохнула Ингрид, глядя теперь в сторону. — И тренироваться не меньше, чем молиться.

— Да, — ответил Тор, чувствуя, как жар под кожей медленно прячется поглубже. — Зима не любит тех, кто засиживается у углей.

Они поднялись почти одновременно. Огонь угасал, но от короткой близости осталось ощущение, будто в груди у него поселился маленький, скрытый от всех костёр, который потрескивал своим, отдельным от грома, огнём.

В ту ночь сон накрыл Тора не сразу. Он долго смотрел в темноту под низким потолком, слышал храп соседей по длинному дому, шорох мышей в соломе, и только когда веки стали тяжёлыми, мир дернулся и перевернулся. Холодный пол ушёл из-под спины, сменившись чем-то гладким и светлым.

Он стоял на краю Радуги. Под ногами переливались цвета, как вода в фьорде в ясный день, только здесь каждый оттенок был живым, тянулся к нему, будто хотел обвиться вокруг щиколоток. Вниз уходила бездна. Там, далеко внизу, серела земля, и Тор видел крошечный фьорд, как тонкий разрез в камне, дома Хассвика, такие мелкие, что походили на золой посыпанные угольки. Люди были искрами, драккары — тёмными линиями на серой коже мира.

— Маленький мир, — сказал знакомый голос. — Но в нём шуму — на целый Асгард.

Рядом оказался Один. Он стоял, опираясь на копьё, его плащ развевался так, будто вокруг дули сразу все ветры мира. Волосы и борода были спутаны, как корни старого дерева, а единственный глаз смотрел вниз, не мигая, вбирая в себя и фьорд, и море, и саму Радугу.

— Ты любишь смотреть сверху, отец, — хрипло сказал Тор. — Отсюда кровь кажется просто пятнами.

— А снизу она кажется целой рекой, — спокойно ответил Один. — Ты теперь знаешь и то, и другое.

Тор сжал кулаки. Гром под кожей тихо ворочался, отзываясь на близость того, кто когда-то сам кинул его вниз.

— Я не хочу больше быть только орудием войны, — выдохнул он, глядя вниз, где искры людей Хассвика копошились в своей малой жизни. — Не могу смотреть на них, как на топливо для песен. Как на дрова, которые легче кинуть в огонь, чем сохранить.

Один повернул к нему лицо. В его взгляде не было ледяной неподвижности, какой Тор помнил с детства. В единственном глазу мелькнуло что-то, похожее на печальное одобрение, будто он смотрел на юношу, который наконец произнес то, что слишком долго держал внутри.

— Орудие, которое понимает, в чьей руке оно лежит, уже не просто железо, — сказал Всеотец. — Ты начал видеть цену. Значит, наказание не зря коснулось тебя.

— Цена слишком высока, — отрезал Тор. — За каждую искру внизу платят кровью. И каждый ярл тянет к себе право решать, чью искру задуют первой.

Один чуть усмехнулся, не отворачиваясь от пропасти.

— Ты говоришь о людях, как о своих, — заметил он. — Раньше ты говорил о них, как о тех, кто не достоин грома.

Тор хотел спорить, но слова застряли в горле. Вместо этого в груди поднялась тяжёлая усталость.

— Ты напоминал мне о даре, — продолжил Всеотец уже мягче. — О том, что я оставил тебе, когда лишил молота. Один раз. Одна просьба. Один крик к небу, который я услышу, даже если сам буду глух.

Он наклонил голову, и плащ хлестнул по Радуге, как волна по борту корабля.

— Запомни, сын: сила бога не в железе, которое он бросает в врага. Не в молоте, не в копье, не в громком имени скальдов. Настоящая сила — в том, за кого он готов отдать гром. За кого готов лишиться своих ударов ради их дыхания.

Тор молча вглядывался вниз. Там, внизу, над фьордом кружил крошечный ворон, как чёрная точка на снегу. Он вдруг ясно понял, что речь идёт не о славе Асгарда и не о страхе врагов, а о тех искрах, которые сейчас грели его в длинном доме: о смехе Лив, упорстве Ингрид, тяжёлом молчании Сигмунда.

— И когда придёт день, — добавил Один, его голос стал далеким, как гром за горами, — твоя единственная просьба покажет, кем ты стал. Тем, кто просит силы для удара… или тем, кто просит силы для тех, кто не держит меча.

Радуга под ногами дрогнула. Цвета потускнели, мир начал отдаляться. Тор попытался шагнуть вперёд, схватить отца за плащ, но пальцы его прошли сквозь ткань, как сквозь дым. Голос Одина растворился, оставив в голове только одно эхо: «За кого ты отдашь свой гром, Тор?»

Тор проснулся до света, как от толчка изнутри. Некоторое время лежал, уставившись в тёмные балки потолка, слушая ровное, тяжёлое дыхание спящих вокруг людей. Дом скрипел под ударами ветра, как старый корабль, зажатый льдом, где каждый стон дерева напоминает, что оно ещё держит тяжесть мира на себе.

Сон не рассыпался, как бывает обычно. Он стоял в памяти, ясный, как рисунок на щите: Радуга под ногами, крошечный фьорд внизу, голос Одина, слова о просьбе и о том, за кого бог готов отдать гром. Эти фразы не уходили, не растворялись, а ходили по голове туда-сюда, как назойливый шёпот, который нельзя заглушить ни одеялом, ни руками.

Он вдруг остро почувствовал, что его наказание уже давно перестало быть только личной школой гордости. Это было не просто падение громовержца с Асгарда в грязь двора. Это стало испытанием, от которого почему-то начали зависеть жизни тех, кто никогда не увидит золотых кровель богов и не поднимется на Радугу. Лив, Ингрид, Ивар, старый Бьёрн, даже Торстейн — все они жили под одним небом, и их дыхание, их страх, их смех внезапно оказались для него важнее собственного унижения.

Тор осторожно выбрался из-под мехов, стараясь не разбудить соседей, и вышел во двор. Небо ещё держало на себе остатки ночи, только на востоке тлела узкая полоска серого света. Фьорд лежал тёмным силуэтом, вода казалась плотной, как кованный металл, над ним кружился редкий иней.

Он стоял, вдыхая морозный воздух, и понимал, что больше всего сейчас боится не умереть. Смерть перестала быть чем-то далёким с того самого шторма, когда он впервые почувствовал, как тонет смертное тело. Нет, настоящим страхом теперь было другое — не успеть защитить этих людей, пока у него есть силы и время, не успеть сделать свой единственный выбор так, чтобы гром, однажды отданный, не оказался напрасным.

Мысль о том, что однажды он сможет обратиться к отцу с единственным запросом, лежала в нём тяжёлым камнем. Раньше он думал о том, как попросит вернуть молот, силу, гром над головой, чтобы мир снова дрожал от его шага. Теперь сама идея использовать этот крик к Асгарду ради себя казалась почти предательством — не только по отношению к людям Хассвика, но и к тому, кем он стал, шагая по их грязи и снегу.

Тор сжал кулаки так, что костяшки побелели, чувствуя, как под кожей ворочается тихий, упрямый гром.

— Если придётся выбирать… — прошептал он в холодный воздух, не зная, слышит ли его кто-нибудь, кроме ветра, — я буду просить не о молоте.

Перед глазами встали лица: Ингрид у очага, Лив с её вопросами, женщина с обугленными руками, лежащая на чёрном снегу, Сигмунд, глядящий на него тяжёлым взглядом человека, на плечах которого дом и фьорд.

— Я буду просить о них, — договорил он. — О тех, кто стоит под этим небом, когда буря придёт.

Слова рассеялись в морозе, как пар. Но внутри он ясно почувствовал, что что-то сдвинулось. Сердце, которое когда-то билось только в такт боевым песням, теперь отбивало другой ритм — тяжёлый, неровный, но свой. И гром под кожей впервые за долгое время отозвался не гневом, а согласным, глухим раскатом.

Когда людей снова собрали в длинном доме, воздух уже был другим. Там, где раньше говорили о возможности мира, теперь звучали слова о том, как держать удар. Огонь в очаге горел ярче, но его тепло мало кто замечал — лица были жёсткими, как высушенные шкуры, глаза смотрели не на пламя, а куда-то сквозь стены, туда, где зима могла привести чужие знамена.

— Берега укрепить, — говорил Сигмунд, опираясь ладонями о стол, будто держал не только дерево, но и сам Хассвик. — Больше глаз на скалах, больше копий у троп. Женщин и детей — знать, куда вести при первых вестях. Не прятать, как овец, а укрыть, как огонь от ветра.

Решили готовиться так, словно враг уже стоит за первым изгибом фьорда. Проверяли каждое оружие, каждый щит. Молоты глухо отбивали ритм по железу, точильные камни шипели, сгрызающее сталь, превращая тупые края в острые, как обещание.

Тор и Торстейн получили своё поручение: тренировать молодых. Двор наполнился тяжёлым дыханием и звоном деревянных мечей, которые быстро сменили на настоящие. Тор ходил между парнями, поправляя стойки, выставляя локти, заставляя их держать щит выше.

— В строю у каждого своё место, — говорил он. — Если один выпадет, рядом стоящему будет больнее, чем ему самому. Запомните это, когда захочется шагнуть вперёд ради красивого удара.

Торстейн следил за теми, кто уже стоял ровнее других. Учился видеть в них будущую стену, а не просто толпу с оружием. В его голосе было меньше горячности, чем прежде, больше веса — словно каждое слово он тоже точил о камень.

Ингрид тем временем собирала женщин, которые не хотели сидеть в стороне. На лугу у деревни звучал свист стрел, вонзающихся в деревянные щиты, и глухие удары лёгких копий по соломенным чучелам.

— Дом — это не только стены, — говорила она, натягивая тетиву вместе с юной девушкой, у которой дрожали пальцы. — Если дом не имеет зубов, его съедят. Мы не будем просто ждать у очага, пока мужчины вернутся или не вернутся.

Астрид сидела у своего дома, разложив на шкуре камни, кости, высушенные веточки. Её шёпот был почти не слышен, но от него по спине бегали мурашки. Иногда она поднимала взгляд на землю под ногами, словно пытаясь разглядеть, сколько крови она уже решила принять. Глаза вёльвы становились всё темнее, как вода в глубоком омуте.

Над фьордом всё чаще кружили вороны. Их чёрные крылья резали серое небо, карканье падало на деревню, смешиваясь со стуком молотов, скрипом точильных камней и гулом голосов. Из всех этих звуков складывалась одна общая песня — песня о том, что буря уже идёт, и каждый в Хассвике должен решить для себя, ради кого он будет стоять до конца, когда гром под кожей сменится грохотом щитов у самого края воды.