Искупление сына Одина

Глава 13. Обратный путь через чёрную воду

Когда драккар оттолкнули от мелкого, усыпанного золой берега, ночь уже наполовину проглотила деревню и монастырь. В темноте всё ещё краснели языки огня, то вспыхивая, то оседая, как умирающее чудовище, которому никак не дают умереть. На их фоне мелькали крошечные фигурки людей, бегающих между домами, — похожие на муравьёв, которые пытаются вытянуть остатки своего мира из-под падающего сапога.

Колокол, ещё недавно созывавший их к молитве, теперь лежал в стороне, наполовину в золе, как выбитый зуб. Железный бок тускло блестел в отсветах пламени и больше не звал ни к богослужению, ни к тревоге. Его молчание казалось громче любого звона, потому что означало одно: никто уже не поднимет людей на защиту, всё, что могло случиться, уже случилось.

Пленных усадили у борта, связав верёвками за запястья и иногда за шею, чтобы не вздумали броситься в воду. Они жались к ряду щитов, дрожали от холода и того, что пережили, и их негромкое, частое дыхание слышалось вперемешку с тяжёлым сопеньем воинов, привыкших к такому финалу ночи. Иногда кто-то из пленников всхлипывал, но звук тут же тонул в шорохе волн и скрипе досок.

Кто-то из моряков, задержавшийся на берегу, бросил последний факел на крышу крайнего дома. Сухая солома жадно приняла огонь, и ещё один язык пламени взметнулся к небу, подсвечивая дым снизу красноватым отблеском. Это было похоже на последнее, ленивое махание рукой: огонь позаботится о том, чтобы здесь не осталось ничего, кроме углей, обугленных балок и воспоминаний тех, кто уцелеет.

Драккар медленно пополз от берега, вода чавкнула под днищем, и золотисто-красное пятно пылающей деревни стало отодвигаться, сжиматься, таять. Тор стоял у борта, вцепившись пальцами в мокрое дерево, и смотрел, как чужая жизнь уменьшается до крошечной точки, бегущей по линии земли. Вскоре от деревни остались только редкие искры, словно кто-то встряхнул пепел из огромного очага, а затем и они растворились в ночи.

Он чувствовал, что вместе с этим берегом что-то ушло и из него самого. Как будто внутри, там, где ещё вчера жила уверенность в собственной правоте, теперь выгорел целый кусок, оставив после себя пустое, обугленное место. Асгард когда-то казался далеко, но твёрдым; теперь и он, и этот берег были одинаково недосягаемы — один сгорел в огне, другой исчез за морем, и оба тянули к себе только остротой утраченного.

Шум моря возвращался к привычному ритму, вёсла снова нашли воду, парус тяжело расправился в ночном ветре. Воины уже говорили о серебре, о выручке, о том, сколько пленных удастся продать весной. А Тор всё ещё смотрел туда, где тьма сомкнулась над огнём, и думал, что если боги хотели показать ему цену славы, они выбрали для этого самый понятный язык — горящий берег, который уходит во тьму и забирает с собой часть того человека, которым ты был до отплытия.

По традиции, после удачного набега мужчины уже к этому часу должны были бы громко петь, вспоминать каждый удачный удар, смеяться над теми, кто поскользнулся в чужой крови или промахнулся мимо двери. Песни обычно лились так же легко, как пиво на пирах, — с грубым смехом, похвастаться, перебивая друг друга. Но на этот раз на борту долго стояла странная тишина, тяжёлая, как мокрый плащ.

Только иногда её прерывали короткие фразы о добыче и потерях. «Трое наших», — сказал кто-то. «Четвёртый дышит, но долго не протянет», — ответил другой. Погибших называли по именам, без украшений, как будто отмечали зарубки на дереве, считая, сколько ещё осталось живых до весны. Имена падали на доски глухо, без скальдских прибауток, просто факт: был — и больше нет.

Кнута помянули коротко, как и обещал Харальд. Один из старших сказал, что юнец погиб как воин, не побежал, не бросил щит. Другой добавил, что отец его будет доволен, услышав, что сын пал в бою, а не в хлеву. Никто не стал разводить долгих речей — впереди было море, а не пиршественный зал, и ветер быстрее уносил слова, чем у очага.

Тор сидел, слушая, как произносят это имя, и в каждом слове слышал собственную неудачу. Для остальных Кнут стал ещё одной достойной смертью, ещё одним воином, которого примут залы Вальгаллы. Для него это был тот, чью жизнь он держал под руками и всё равно не сумел удержать, как песок, просыпающийся между пальцами. Чужие голоса говорили о храбрости, а он слышал в них напоминание: его сила не всемогущество, а всего лишь слабая попытка перечеркнуть то, что уже почти решено.

Ингрид сидела неподалёку, прислонив щит к борт, и молча точила меч. Камень скользил по стали размеренными, неторопливыми движениями. Раньше в этом звуке был азарт — обещание новых боёв, новых славных порезов. Теперь в каждом скрежете слышалась усталость, как будто она не затачивала клинок, а счищала с него не кровь, а тяжесть сегодняшней ночи. Она не пела, не шутила, только иногда задерживала взгляд на пленниках у борта и снова опускала его на сталь, продолжая водить камнем, как будто единственный понятный ей порядок сейчас — это прямой, ровный край меча среди всего этого хаоса.

Когда темнота окончательно сжалась вокруг, драккар превратился в маленький островок света вокруг тусклого фонаря, подвешенного к мачте. Свет дрожал на мокрых досках, на клёпках шлемов, на связанных руках пленных, и казалось, что сам воздух под парусом стал гуще, чем за бортом. Волны больше не бушевали, но всё равно упрямо катили корабль вверх и вниз, как ребёнок, который не хочет отпускать игрушку, и каждая такая качка отзывалась в телах тяжёлым, навязчивым покачиванием.

Люди пытались спать, укутавшись в плащи, подложив под голову свёрнутые плащи или пустые мешки. Сон приходил рывками, как волна: то поднимал в тепло забытья, то рвано бросал обратно в холодный, солёный воздух. Кто-то ворочался, бормоча во сне имена оставленных дома, кто-то вскакивал, хватаясь за меч, потому что в памяти продолжали ломаться двери и гореть крыши. Пленные тоже затихли, только иногда кто-то из них глухо всхлипывал, и этот звук тонул где-то под бортом, как камень.

Тор лежал, поджав ноги, у борта, чувствуя плечом холод дерева и лёгкое, монотонное дрожание палубы. Стоило закрыть глаза, как перед ним вставал не настил драккара, а каменный пол монастыря, ещё влажный от крови, и тонкое лицо монаха, падающего на землю, будто его выключили одним движением. Потом к нему подступал Кнут — не в момент удара, а уже после, когда лежал у него на руках и смотрел снизу вверх, не обвиняя, но и не отпуская. В этом взгляде было слишком много вопросов, на которые даже богам бывает нечего ответить.

Иногда Тор просыпался не от крика, а от того, что пальцы сами сжимали воздух так, будто снова пытались ухватить уходящую жизнь. Ладони болели, как после долгой работы с веслом, хотя он лежал неподвижно. Сердце билось слишком быстро для тишины ночи, и ему казалось, что каждый на борту слышит этот стук так же ясно, как он сам. Он поднимал руку к лицу, различал в полумраке тёмные пятна засохшей крови и не мог понять, чья из неё осталась под ногтями — монаха, Кнута, местного крестьянина или его собственная.

Однажды, когда он в очередной раз резко вдохнул и сел, будто всплывая из глубокой воды, рядом тихо шаркнула. Ингрид, опиравшаяся спиной о щиты, повернула голову и посмотрела на него в свете фонаря, который вытягивал её лицо резкими тенями.

— Преследуют? — шёпотом спросила она, так, чтобы не тревожить других. — Те, кто лежит там, позади.

Тор хотел ответить грубо, привычной отговоркой, но слова застряли. Он только выдохнул, не находя ясного «да» или «нет», потому что мёртвые не приходили к нему во сне целиком — они жили обрывками, взглядом, каплей крови на камне, криком, который не успели до кричать.

— У каждого воина есть свои тени, — сказала Ингрид сама, не дождавшись ответа. — Но некоторые слишком упрямы, чтобы уйти. Привыкай. Они не отпускают тех, кто ещё жив.

Она снова откинулась к щитам и закрыла глаза, а Тор остался сидеть, слушая, как драккар скрипит в ночи и как в его собственной голове шепчутся лица мёртвых. В этом шёпоте не было проклятий, только память, от которой не спасают ни молот, ни меч, ни молитвы — ни богов, ни тех, кто когда-то считал себя выше любого смертного.

Под утро, когда небо на западе чуть посерело и звёзды начали гаснуть, будто кто-то один за другим тушил их мокрыми пальцами, Тор выбрался к борту. Волна была уже спокойнее, драккар мерно покачивался, фонарь под мачтой еле теплил, бросая мутный круг света на палубу. У самого носа, поджав под себя ноги, сидел Бьёрн, жуя сухой кусок рыбы, который скрипел на зубах, как песок. Старик смотрел не на воду, а туда, где серела линия горизонта, словно мог прочитать по этой тонкой черте, что ждёт их дальше — штиль, шторм или чья-то смерть.

— Всегда так? — спросил Тор, прислоняясь плечом к борту рядом. — Чтобы победа пахла дымом и криками тех, кто даже не знал, что умрёт этой ночью. Чтобы огонь оставался за спиной, а в голове звучали голоса.

Бьёрн ещё немного пожевал, не сразу отвечая. Нижняя губа у него чуть дрожала от холода, седые волосы спутались солёными прядями, морщины на лице казались вырезанными ножом. Он сплюнул в сторону, вытер рот тыльной стороной ладони и только потом повернул к Тору свой выцветший взгляд.

— Море не спрашивает, кто прав, а кто нет, — хрипло сказал он. — Оно просто забирает тех, кого слабее держат на ногах. Сегодня — их, завтра, может, нас. Набеги — такая же часть нашей жизни, как штормы. Пока берём мы — наши дети едят. Придут другие — будут брать нас. Так уж оно крутится.

Тор сжал пальцы на краю борта так, что костяшки побелели.

— А если помнить каждого? — тихо выдохнул он. — Каждое лицо, что лежит теперь под тем огнём? Хочется верить, что это хоть чего-то стоит, кроме серебра в мешке.

Бьёрн усмехнулся, но смех вышел сухим, как его рыба.

— Если слишком много думать о каждом лице, — сказал он, снова глядя на горизонт, — можно просто перестать поднимать меч. А море таких не любит. Оно либо делает тебя твёрже, либо жрёт.

Он замолчал, и какое-то время слышно было только шорох волны у носа, да тихое сопенье спящих за спиной. Потом старик добавил уже почти шёпотом, так, будто говорил не с Тором, а сам с собой:

— Но есть такие морды, да… которые не уходят. Хоть сколько ни пей, хоть сколько песен ни слушай. Сидят в голове до конца дней, как камни на мелководье. О них скальды не поют, зато ты сам каждый раз спотыкаешься.

Тор посмотрел на него внимательнее и заметил, как в тусклом свете фонаря на миг дрогнули его глаза — будто в них вспыхнуло отражение другого огня, старого, давнего. Тень чужих лиц проскользнула по морщинистому лицу и ушла, но след оставила. И Тор понял, что этот человек, видевший десятки берегов и сотни набегов, тоже носит в себе тех, кого не смог ни спасти, ни забыть.

За время пути раны начали ныть сильнее, чем в первый горячий час после боя. Адреналин ушёл, пламя на берегу осталось позади, и боль вернулась в тела, как волна в отлив. Люди всё чаще тихо стонали во сне, шевелились, прижимая ладони к перевязанным местам. Сначала к Тору подходили только свои — гребцы с разбитыми пальцами, воины с рассечёнными бровями, с ушибленными рёбрами, проколотыми руками. Он молча брал их за запястья, прижимал ладонь к ране, выжимая из себя по капле то самое тепло, что уже стало тяжелее любого груза на борту.

Вскоре к этому странному хождению начали исподволь присматриваться пленные. Один из чужих — мужчина с перебитым плечом, в рваной рубахе, с потемневшей от крови тканью на груди — сидел, прислонившись спиной к щиту. Он с трудом поднимал руку, каждый вдох отдавался в лице сжатой болью. Несколько раз его взгляд осторожно цеплялся за Тора, когда тот проходил мимо, но он тут же опускал глаза, словно боялся даже надеяться.

Наконец, когда волна качнула корабль особенно сильно и боль, видимо, прорвалась из него наружу коротким стоном, он всё же заговорил. Голос был хриплым, незнакомые слова лились с чужим акцентом, но смысл был понятен: просьба, вопрос, половина сомнения. Просит ли он помощи у того, кто вчера пришёл к нему с мечом, имеет ли право… или пусть плечо гниёт, раз это рука побеждённого.

Тор на миг замер, чувствуя, как внутри поднимается усталость, тугая, как верёвка на руках пленников. Каждый раз, когда он лечил, силы вымывало из него, как воду из дырявой бочки. Рядом ещё хватало своих, кто мог бы воспользоваться его руками. Но взгляд чужака, полный осторожной надежды и готовности отдёрнуться в любую секунду, оказался слишком знакомым — таким же, как у Ивара, у Лив, у того моряка со сломанной головой.

Он опустился рядом, не говоря ни слова, и осторожно положил ладони на уставшее тело, на горячее, припухшее плечо. Через пальцы пробилась дрожь, в глубине суставов пульсировала боль. Тепло снова пошло из груди — медленно, словно продираясь сквозь слой льда и соли. Оно растеклось по рукам, тяжёлой, тягучей волной перелилось в чужую плоть. Мужчина дернулся, стиснул зубы, но не отпрянул. Постепенно судорога под пальцами стихла, дыхание стало ровнее, а плечо перестало жить собственной, дергающейся жизнью.

Когда Тор убрал руки, пленник осторожно попробовал пошевелить рукой. Движение всё ещё давалось тяжело, но уже без того режущего болевого всплеска. В глазах чужака мелькнуло недоверчивое удивление, словно он не мог совместить в одном человеке сталь, что вчера рубила его соседей, и тепло, которое сегодня позволило ему вдохнуть без стона. Он что-то тихо сказал на своём языке — короткое слово, в котором угадывалось «спасибо», пусть и адресованное тому, кто никогда не будет ему своим.

Свои смотрели на это странно. Одни пожимали плечами: мол, меньше страдающий пленник лучше идёт и меньше раздражает гребцов. Другие шептались, косились на Тора, будто он путает следы богов, леча тех, кого сами асы, возможно, уже записали в жертвы северного меча. Для кого-то он становился полезным инструментом, для кого-то — чем-то вроде ходячего знака, который непонятно, кому служит.

К вечеру Тор уже едва держался на ногах. Голова гудела, как пустой барабан, руки нили, пальцы иногда не слушались, когда он пытался поднять кружку с водой. Он опирался о борт, чувствовал, как под ним живёт дерево, как драккар стонет в такт тяжёлым вздохам людей. Но этот стон всё же стал чуть тише: меньше хрипов, меньше вырвавшихся сквозь зубы жалоб. На этом куске дерева над чёрной водой стало чуточку меньше боли — и ради этого он позволил очередной волне силы пройти через себя, даже если каждое такое исцеление ещё глубже вбивает в него понимание: он лечит и своих, и чужих, а сам с каждым днём всё сильнее напоминает пустую, выжатую до дна чашу.

На третий или четвёртый день, когда счёт времени окончательно сбился и дни слились в один длинный серый путь по воде, вдалеке показалась знакомая линия скал. Сначала — просто тёмные тени на краю мира, потом — узнаваемые изгибы каменных стен, обнимающих вход в их фьорд. Скалы поднимались, как два грубых плеча великана, между которыми оставили узкую щель для своих и ловушку для чужих.

Люди оживились, словно кто-то подлил в них горячего мёда. В голосах зазвучали шутки, хрипловатый смех, кто-то уже вслух представлял, как будет сидеть у огня с куском мяса в руках и кружкой пива, как бросит мокрую обувь к стене и завалится спать на сухую шкуру. Разговоры снова вспомнили имена женщин, детей, домашние мелочи — у кого сколько рыбы вялится под навесом, у кого коза должна вот-вот окотиться. Надежда на обычный, понятный быт проросла сквозь усталость, как трава в трещине камня.

Пленные смотрели на те же самые скалы с другим выражением. Для них это был не дом, а чужая клетка с ледяными стенами. Кто-то зябко ёжился, прижимаясь спиной к щиту, кто-то стискивал связанные руки, словно надеялся разорвать верёвку силой одной мысли, пока каменные «ворота» не сомкнулись окончательно. В их глазах фьорд был пастью, из которой нет выхода: там, где северяне видели защиту, они видели зубы, готовые смыкаться.

Тор стоял у борта и ощущал, как в груди одновременно шевелится облегчение и тяжесть. Хассвик ждал их с добычей: серебром в мешках, тканями, новым железом, пленными руками для работы. Но вместе с серебром и хлебом они вели домой невидимый груз — крики, мёртвые тела, незалеченные раны в памяти, которые не обрабатывают травами и медом. Каждый шаг драккара вперёд казался ему шагом, который придётся объяснять — не только тем, кто останется ждать у огня, но и себе самому, когда снова ляжет под закопчённый потолок.

Ветер сменил запах чужого берега на знакомый холод смолы и рыбы. Вдохнув его, Тор почувствовал, как внутри отзывается то самое чувство «дома», но к нему примешивалось что-то новое, тяжёлое, как мокрый плащ. Драккар медленно вошёл в пасть фьорда, скалы сомкнулись по бокам, закрывая от них открытое море, и корабль двинулся дальше, к огням, дыму и голосам Хассвика — как зверь, возвращающийся в своё логово с добычей и свежими шрамами. И Тор понял, что теперь этот фьорд для него тоже стал тенью: местом, где придётся жить не только среди своих, но и среди тех историй, которые море вписало в него самого.