Искупление сына Одина

Глава 24. Пепел в пределах фьорда

Через несколько дней, когда снегопад затянул небо серой пеленой, в деревню прибежал мальчишка из дальнего хутора, как загнанный заяц: ввалился в длинный дом, хватая ртом воздух, щеки красные, глаза круглые, как у того, кто увидел нечто, что не укладывается в обычные страхи зимы задыхаясь и едва выговаривая слова. Слова срывались, спотыкались о дыхание, но главное Тор уловил сразу: «дым за холмами… ближе к выходу из фьорда… кричат так, что слышно через ветер». Люди поднялись почти одновременно, лавки заскрипели, миски опрокинулись, разговоры оборвались, словно кто-то перерубил общую нить. Сигмунд уже стоял на ногах, плащ накинут наполовину, но голос твёрдый и ясный, когда он называл имена тех, кто идёт с ним.

Тор шёл в первых рядах, рядом с Торстейном и Ингрид, за ними — ещё несколько воинов, проверенных и молчаливых. Снегопад затягивал небо серой пеленой, хлопья липли к бородам и ресницам, но ветер был с их спины, и дым, о котором говорил мальчишка, тянулся к ним, как чёрная дорожка. Чем ближе они подходили к месту, где «небо стало чёрным», тем отчётливее становился запах гари, сперва слабый, как воспоминание, затем тяжёлый, забивающий ноздри.

Сначала это был просто запах дыма, привычный каждому, кто разжигал очаг. Но вскоре к нему примешалось другое — сладковатое, мерзкое, от которого поднимался тошнотный ком: так пахли не костры охотников и не смолёные канаты, а горящие человеческие дома, вперемешку с тем, что в них было. Тор видел, как напряглась челюсть у Торстейна, как Ингрид незаметно крепче перехватила ремень щита, и понимал, что не один он чуял этот привкус чужой беды.

Снег под ногами перестал быть чистым. На белизне проступали серые разводы, будто кто-то прошёлся по склонам грязными руками, сажа тонкой коркой ложилась на корки наста. Казалось, сама земля пыталась укрыться под этой пеленой, чтобы не видеть того, что происходит дальше по фьорду.

У Тора в груди поднимался тяжёлый, знакомый холод. Картина уже начинала складываться в голове ещё до того, как глаза увидели её: дым над низкими крышами, валяющиеся балки, тени людей, бегущих не к морю, а прочь от собственного двора. Каждый шаг вперёд был, как шаг навстречу старому греху, который успел вернуться к ним по кругу — только теперь пепел был не за морем, а внутри их собственного фьорда.

На месте хутора, который ещё осенью казался всего лишь тихим приращением к Хассвику, теперь стояли одни обугленные каркасы домов. Стены почернели, крыши провалились, хлев завалился внутрь себя, будто устал держать даже собственный пепел. Доски торчали в небо черными пальцами, и редкий снег ложился на них, не скрывая, а только подчёркивая, что здесь уже нечему греться.

Несколько тел лежали прямо на снегу, как застигнутые бурей путники, не успевшие добежать до укрытия. Мужчины с обугленными краями одежды, женщины с застывшими в судороге руками, словно они до последнего пытались оттолкнуть огонь от дверей. В других местах чернели расплывчатые пятна, где не осталось ни лиц, ни рук — только куски угля и запах, по которому можно было догадаться, что там когда-то были люди.

Следы вокруг читались ясно. Отпечатки тяжёлых сапог, глубоко вдавленных в снег, вмятины от щитов, будто ими отталкивали бегущих назад к пламени. В щелях стен торчали обгоревшие огрызки факелов, в нескольких местах снег был прожжён до земли, словно огонь даже после пира не хотел уходить. У заваленного хлева лежал маленький свёрток, и только когда Ингрид опустилась рядом, стало ясно, что это ребёнок, которого не успели вынести из дома, пока пламя не перекрыло выход.

Тор шёл между обломков, чувствуя, как стягивает грудь знакомый холод — тот самый, что когда-то пришёл к нему на западном берегу, у монастыря. На одном из тел — мужчине, лежащем навзничь у самой тропы, будто он пытался бежать к лесу, — его взгляд зацепился за ремень. Простой кожаный пояс, а на нём металлический волк, прицепленный сбоку, потемневший от копоти, но всё ещё узнаваемый.

Такой же волк был на ремне у разведчика, которого он недавно оставил живым под деревом.

В тот миг Тора будто ударили невидимой плетью. Мир на секунду сузился до этого ремня, до чёрного волчьего силуэта. В висках зашумело, кровь глухо ударила в уши. Прошлое решение поднялось перед ним, как тень, отбрасываемая им самим: рука, положенная на сломанную кость, вода, оставленная врагу, и вот теперь — пепел в пределах их фьорда. Он не знал, принадлежал ли этот волк именно тому человеку, но знание и не было нужно: сама возможность связала эти два огня в один узел вины, тяжёлый, как камень на шее.

Люди из отряда ходили между тел, как между поваленными деревьями после шторма, наклонялись, звали по именам тех, кого узнавали по лицу, по одежде, по мелким приметам, понятным только своим. Один, увидев на шее мёртвого знакомый кожаный шнурок с костяной бусиной, глухо сказал: «Это Торир», и опустился на колени, уткнувшись лбом в окровавленный рукав. Другой аккуратно закрыл веки женщине, с которой ещё осенью делил рыбу и хлеб, и губы его беззвучно шевельнулись, хотя никакой молитвы он не знал.

Ингрид стояла среди этого пепла с мечом в руке, словно враг всё ещё мог выскочить из-за чёрных стен. Она стиснула рукоять так сильно, что костяшки пальцев побелели, кожа на них натянулась, как струна. В её глазах не было слёз, только та тяжёлая ярость, что не кричит, а горит ровным, опасным огнём где-то в глубине, обещая, что следующий удар клинка не остановится на полпути.

Тор пытался помогать другим: переворачивать тела, оттаскивать их от обломков, складывать рядом, чтобы хоть немного отделить мёртвых от угля. Но пальцы слушались плохо, дрожали, и каждый раз, когда он касался холодной кожи, дыхание сбивалось, будто в груди у него сидел камень. Сила под кожей шевелилась по привычке, готовая потянуться к ране, но он понимал, что здесь уже некого лечить, и его дар бесполезен, как пустой бурдюк в жару.

Имена звучали по одному, ломаясь в горле: Хельга, Ауд, Свейн… Маленького Кальва нашли у порога, он всё ещё сжимал в обугленных пальцах деревянную лошадку, и кто-то прошептал его имя так тихо, словно боялся разбудить. Тор ясно чувствовал, что ни один скальд в Асгарде не будет петь о них, о том, как они кричали в огне и падали на этот же снег, глядя в такое же серое небо.

Мысль, которая жгла сильнее морозного воздуха, всё равно возвращалась. Если тот разведчик под деревом всё-таки добрался до своих, если его нога выдержала дорогу, то, возможно, именно его слова привели сюда этих людей с волком на ремнях и факелами в руках. Доказательств не было, но тень этой возможности уже сидела у Тора на плечах тяжёлым вороном, и каждый новый взгляд на мёртвых только утяжелял его крылья.

Когда тела собрали в одном месте, накрыв грубыми полотнами, снег вокруг стал похож на неровный холм, выросший посреди сгоревшего двора. Несколько мужчин стояли рядом, молча, как часовые у кургана, но вместо песни над ними висел только запах гари и крови.

Торстейн, бросив последний взгляд на укрытые тела, резко выдохнул и приказал искать следы дальше, туда, где заканчивался хутор и начиналась тропа. Люди разошлись веером, нагибаясь к снегу. На плотном насте отпечатки читались ясно: тяжелые сапоги, глубокие, уверенные, как шаг тех, кто не боится ответа, и рядом — широкие борозды от полозьев.

По этим следам было видно, что нападавших было не меньше двух десятков. Сани тянулись за ними, нагруженные чем-то тяжёлым — то ли железом и добычей, то ли остатками того немногого, что успели вырвать из хутора до того, как огонь взял своё. Следы, словно нарочно, не сворачивали к лесу, а шли по тропе дальше, в сторону другого небольшого поселения, которое тоже смотрело на Сигмунда, как на своего ярла.

Тор провёл ладонью по обгоревшему бревну, торчавшему из бывшей стены. Под пальцами лежала шершавость, сажа впитывалась в кожу, а от кровянистых подтекав на снегу веяло холодом. Он подумал, сколько ещё таких мест им придётся увидеть, если они не остановят этот путь пепла сейчас, пока след ещё тёплый.

Харальд, глядя на борозды от саней, выругался сквозь зубы, хватаясь за рукоять меча так, будто хотел разрубить сам снег.

— Нечего ждать, — бросил он. — Надо идти по следу, пока не убежали. Догнать и резать там, где их не прикрывают стены.

Сигмунд стоял чуть в стороне, осматривая место сожжения глазами человека, который уже видел подобное и слишком хорошо знает цену промедления. Он молча оглядел чёрные остовы, серый снег, неподвижный холм тел, потом перевёл взгляд на тропу, уходящую дальше по фьорду.

— Выбора у нас немного, — сказал он наконец. — Или догоним их сейчас, или будем ждать следующего дыма — уже ближе к Хассвику. И тогда спрашивать с нас будут не только мёртвые.

Когда мужчины разошлись по своим задачам — кто к следам, кто к саням, кто помогать укладывать мёртвых, — двор хутора стал странно пустым, несмотря на обугленные стены и холм тел под полотнищами. Тор стоял чуть в стороне, у чёрного, пропитанного сажей снега, и смотрел в одну точку, будто хотел прожечь дырку в земле.

Ингрид подошла неслышно, лишь снег коротко скрипнул под её сапогом. Она остановилась рядом, не слишком близко и не слишком далеко, и какое-то время тоже молча глядела на обугленную балку, торчащую из завала.

— Ты хмуришься сильнее обычного, — тихо сказала она. — Злость на Эрлинда я понимаю. Но там, за этим, ещё что-то ходит. Что?

Тор сжал челюсти. Слова застряли в горле, как кость. Он боролся с собой, но, в конце концов, выдохнул, словно выталкивая из груди не воздух, а камни.

— Раненый разведчик, — сказал он одними губами. — В лесу, под деревом. Я отпустил его. Подлатал ногу, дал воду. Думал, если хоть раз сломаю цепь привычной жестокости, мир от этого не рухнет. А теперь… — он кивнул на чёрный снег и молчал, потому что дальше говорить не получалось.

Каждое сказанное слово давалось тяжело, словно он вытаскивал из себя камни и складывал их к её ногам. Грудь сжало так, что стало трудно дышать, и на миг показалось, будто весь дым этого хутора вошёл в него, а выхода не нашёл.

Ингрид долго молчала. Смотрела на обугленные стены, на тела под тканью, на серый налёт сажи поверх снега. Ветер трепал её косу, заставляя пепел кружиться мелкими вихрями.

— Может быть, именно он привёл сюда огонь, — наконец сказала она, не поднимая на него глаз. — А может быть, и без него нашли бы этот хутор. У Эрлинда много глаз и ушей. Одним больше, одним меньше.

Она не стала ни обвинять, ни оправдывать. Слова звучали ровно, как констатация того, чего никто уже не изменит.

— Если ты решил ценить каждую жизнь, — добавила Ингрид мягче, повернув к нему лицо, — то теперь придётся жить и с такими последствиями. Не прятать их за чужими приказами, не говорить «так вышло». Это тоже цена. Ты выбрал её сам.

Тор кивнул, не сразу, тяжело, словно этот жест навешивал на плечи ещё один невидимый груз. Чёрный снег под ногами хрустнул, и он понял: от своих решений теперь не уйти ни в Асгард, ни в море, ни в чужую вину — только идти рядом с ними, как с тенью, пока хватит дыхания.

Когда тела сожжённых сдвинули ближе друг к другу, складывая их так, чтобы никого не оставить в стороне, двор хутора превратился в немой круг смерти. Мужчины молча поднимали мёртвых за плечи и ноги, хрипели от тяжести, но не жаловались: каждое движение было последней службой тем, чьи имена ещё звучали у них на губах. Снег вокруг потемнел, превратился в грязную, серую массу, смешанную с золой, и казалось, что сама земля хочет поскорее укрыть всё это под собой.

Тор остановился на мгновение у края этого круга, глядя на сложенные рядом тела, на обугленные доски, приготовленные для погребального костра. Он чувствовал, как внутри рвётся что-то двусоставное: бог, который когда-то швырял молнию, и человек, ходящий по снегу среди тех, кого не всегда успевает спасти. Разорваться между ними он больше не мог.

Внутри родилось тяжёлое, но ясное обещание. Если уж он однажды решился спасать даже врага, оставленного лесу и снегу, то тем более не позволит сжигать друзей, соседей и детей, не сделав всего, на что способен. Пусть его руки ломит от усталости, пусть каждый раз, когда он тянется к чужой ране, часть силы уходит, как вода из треснувшего сосуда, — он будет вытягивать до последнего тех, кто живёт под этим небом.

Он поклялся про себя, что если придётся однажды использовать единственный запрос к Одину, тот самый дар, о котором ему напомнили наверху у Радуги, он не потратит его на собственную славу и возвращённый молот. Не ради громкого имени и песен скальдов, а ради того, чтобы остановить подобный круг пепла, если это будет в силах даже богов. Чтобы не ещё один хутор стоял чёрным пятном на снегу, а те, кто остался, могли встречать зиму у живых очагов.

Ветер поднимал пепел и снег, смешивая их в серую мелкую метель. Крошечные угольки кружились в воздухе, цеплялись за волосы, за мех, за ресницы, и Тор на миг подумал, что сама земля слушает его немой обет, впитывая его вместе с золой. В этом шорохе, в этом завывании было что-то вроде ответа — не согласие и не отказ, просто признание того, что слова сказаны и назад их не взять.

В этот момент он окончательно понял: его путь больше не принадлежит только Асгарду и тем, кто пьёт мёд над облаками. Он связан с этим узким фьордом, с этими низкими домами, с криками детей у колодца и с этим пеплом, который не смоет ни одна весенняя вода. И если когда-нибудь гром снова загремит по его воле, удар этот будет отдан не в пустое небо, а в защиту тех, кто лежит сейчас перед ним и тех, кто ещё дышит под тяжёлым, серым небом севера.