Искупление сына Одина

Глава 31. Битва за Хассвик

Драккары входили во фьорд один за другим, и вода расступалась перед ними, как перед чёрной стаей. На носах торчали волчьи головы, вытянутые, оскаленные, будто зверь уже почуял берег. Вдоль бортов висели щиты, и казалось, что к Хассвику плывут не корабли, а стены, обтянутые кожей и железом. Ветер нёс запах смолы, мокрого дерева и моря, и этот запах слипался с человеческим потом в одно короткое слово — война.

На берегу стояли люди Хассвика, выстроенные низко и упрямо. Щит к щиту, плечо к плечу, края досок тёрлись друг о друга, как зубы, готовые сомкнуться. Под ногами был снег, размякший у кромки воды, и мокрый песок, который уже ждал — терпеливо, как земля ждёт крови. Тор стоял в первом ряду рядом с Торстейном и Ингрид, чувствуя, как щит тянет руку вниз, а сердце — вперёд.

Сигмунд ходил вдоль строя, не поднимая голоса, но его слова били, как короткие удары. Он останавливался на миг у каждого, смотрел в глаза, и этот взгляд держал крепче ремня.

— Не пятиться, — сказал он, проходя мимо.

— Держать линию, — бросил дальше.

— Здесь наш дом.

Люди не отвечали криком. Только кто-то сглотнул, кто-то глубже вдавил ступни в кашу снега, кто-то подтянул ремень на щите так, что кожа скрипнула. Ингрид стояла ровно, лук за спиной, копьё в руке, и в её лице не было ни страха, ни радости — только ясная готовность. Торстейн рядом дышал коротко, как перед прыжком, и его пальцы побелели на рукояти.

Тор смотрел на приближающиеся волчьи головы и чувствовал, как внутри поднимается тяжёлый жар. Не тот гром, что рвётся наружу ради славы, а огонь, который держат в груди ради тех, кто за спиной. Вода у берега дрогнула от первых волн, и в этом дрожании он услышал начало — не песни, не речи, а голый звук судьбы, которая уже ступила на их землю.

Драккары ткнулись носами в мелководье, и вода вокруг них вскипела грязной пеной. Волчьи головы на носах будто понюхали берег, и тут же из чёрных бортов потекла людская река — в волчьих накидках, в кольчугах, с круглыми щитами, с копьями, что дрожали на ходу, как жала. Они шли быстро, не растягиваясь, как будто их толкали сзади криком и страхом.

Первым поднялся воздух. Стрелы вылетели сразу с двух сторон, и небо над серой водой на миг стало чёрным от роя. Где-то рядом тетива щёлкнула сухо, и тут же ответила чужая — звук был одинаковый, как у двух рук, тянущих одну и ту же нить. Стрелы падали в снег, в щиты, в тела, и каждый удар имел свой голос: глухой в дерево, звонкий в железо, мокрый в плоть.

Мужчина справа от Тора рухнул на колено, схватившись за горло, будто хотел удержать в себе дыхание. Из-под пальцев потекло тёмное, и снег под ним быстро осел, превратился в тяжёлую кашу. Другой, чуть позади, вскрикнул коротко, когда стрела вошла в плечо, и тут же замолчал, стиснув зубы. Тор не успел повернуть головы — строй не любит лишнего движения.

— Сомкнуть! — крикнул Сигмунд.

Щиты ударили друг о друга, как доски в воротах. Дерево стало стеной. В неё вонзались стрелы, и древки торчали наружу, будто колючки у зверя. Тор почувствовал, как что-то ударило в его щит и дрогнуло в руке, но доска выдержала. Он вдавил край щита сильнее в соседний, слыша, как скрипит кожа ремня, как рядом хрипит чьё-то дыхание.

Следующая секунда была без стрел — короткая, пустая, как вдох перед ударом. И тогда в щитовую стену врезались первые враги. Звук столкновения был таким, будто два толстых ствола сошлись в лесу. Ряды качнулись, снег под ногами поехал, и Тор ощутил чужую силу на своих руках — тяжёлую, упрямую, как волна, что давит на лодку.

Он упёрся, вдавливая ступни в мокрый песок, и понял, что под ногами становится всё меньше земли. Там, где секунду назад был наст, уже лежало тело, и щит скользнул по нему, как по бревну. Кто-то закричал в лицо, чужой, хриплый голос, пахнущий железом и морем. Тор ответил не словами — толкнул щитом, вложив в удар весь жар, поднявшийся под кожей, и стена Хассвика держалась, скрипя и дрожа, но не ломаясь.

Меч в руке Тора будто сам находил дорогу. Он не рубил широко, не искал красивого удара — только коротко, по делу: отбить, уколоть, оттолкнуть. Чужой клинок скользнул по его щиту, зазвенел, и Тор ответил выпадом в прореху между кольчугой и ремнём. Враг охнул, отшатнулся, и его тут же подхватило давление толпы, утащило назад, как волной.

Между щитами пытались пролезть — плечом, локтем, ножом снизу. Тор встречал их древком копья соседа, тяжёлым ударом края щита, а когда один волчий в накидке полез слишком нагло, он вбил ему носком сапога в грудь. Тот рухнул на спину в мокрый снег, и по нему тут же прошлись чужие ноги, не разбирая, свой он или мёртвый.

Рядом застонали. Не крик — глухой звук, как у зверя, которому перехватили дыхание. Тор не размыкал стены, но бросил короткий взгляд вбок. Один из их, широкоплечий, уже бледнел, прижав ладонь к бедру. Между пальцев текла кровь, слишком быстрая, горячая на морозном воздухе. Щит у него повело, линия дрогнула на полшага.

— Держись, — бросил Тор и ухватил воина за плечо, дёрнул ближе к себе, в тень двух щитов, где меньше бьют. На миг строй стиснулся плотнее, дерево заскрипело, но выдержало.

Тор опустил ладонь на порез. Плоть под пальцами была рваной, скользкой, и мир сузился до этой полосы боли. Он послал туда тяжёлое тепло, как будто под кожей раскалили камень и приложили к ране. Воин вздрогнул, стиснул зубы так, что челюсть пошла жилой, но не закричал.

Тепло ударило в грудь Тора откатом. Дыхание стало рваным, будто ему самому рассекли ногу. На лбу выступил пот, холодный и липкий, и на миг шум боя отодвинулся, остался где-то за стеной из щитов. Он чувствовал чужую боль, как свою, и всё же держал ладонь, пока кровь не стала медленней, пока мышцы не перестали дрожать так яростно.

— В строй, — прохрипел Тор, отпуская.

Воин моргнул, поднял щит, будто заново вспомнил его тяжесть, и встал плечом к плечу, не падая.

Тор вернулся на своё место, поднял меч, но рука была тяжелее, чем минуту назад. Каждый такой миг стоил ему дорого, будто клинок прошёл по его собственной плоти. А волчьи накидки давили снова, и щитовая стена, скрипя, принимала следующий удар.

Чуть левее от Тора щитовая стена застонала, как бревно под клином. Там, где снег уже превратился в тёмную кашу, втиснулся высокий воин с волчьим штандартом. Древко он держал, как копьё, а тяжёлый меч работал сверху вниз, рубя не людей — щиты, выбивая у строя ребро за ребром. Щит треснул, другой съехал, плечи дрогнули, и в эту щель полезли остальные, рыча и давя, как стая, почуявшая слабину.

Торстейн шагнул вперёд так резко, будто его вытолкнула сама земля. Он почти вырвался из строя, и на миг Тор увидел его профиль — губы сжаты, глаза узкие, пустые от лишних мыслей. Волчий знаменосец встретил его ударом, и их клинки сошлись с таким звоном, будто железо закричало. Искры вылетали холодно, коротко, и тут же гасли в сыром воздухе.

Они рубились близко, не размахивая зря. Волчий пытался смять Торстейна тяжестью, навалиться плечом, продавить, как продавливают щит ногой в грязь. Торстейн не отступил. Он отвечал быстро, отточено, серией коротких ударов, которые были не яростью, а работой, выученной за годы, когда ему с детства твердили: ярл не имеет права дрогнуть.

Волчий знаменосец зарычал, поднял меч выше, пытаясь разом проломить и щит, и руку, и сердце. Торстейн ушёл в сторону на полшага, и удар рассёк воздух над его плечом. В эту же секунду Торстейн всадил клинок туда, где кольчуга у врага разошлась у подмышки, между ремнём и железом. Удар был короткий, почти незаметный, но точный, как игла.

Высокий воин замер, будто не понял сразу, что случилось. Затем колени у него подломились. Он рухнул в снег, выронив древко штандарта, и волчий знак лёг набок, оскаленный, беспомощный.

Люди Хассвика рявкнули разом — не песней, а горлом, из самой глубины. Щитовая линия, ещё секунду назад кренившаяся, будто вспомнила, что она стена. Она выпрямилась, сомкнулась плотнее, и Тор почувствовал, как соседний щит снова упёрся в его, крепко, породному. Один волк сегодня лёг в снег, и это дало им миг, чтобы не упасть следом.

За упавшим знаменосцем шли другие, и их было больше, чем хочется видеть человеку, у которого за спиной одна деревня, а не целая земля с тысячей копий. Волчьи накидки сменяли друг друга, лица мелькали, как тёмные пятна, и щитовая стена Хассвика начала медленно откатываться. Не бегом — шаг за шагом, будто её давили камнем. Каждый шаг был куплен ударом по плечу, по шлему, по рёбрам, и ни один не давался даром.

Воины Эрлинда наваливались всей массой, как прилив, и в этом давлении не было красоты — только тупая сила и чужое дыхание в лицо. Тор чувствовал, как горят мышцы, как руки наливаются тяжестью, будто он держит не щит, а мокрое бревно. Пальцы скользили по рукояти от пота и снега, но он не имел права разжать их ни на миг.

— Держать! — донеслось от Сигмунда, и голос его был уже не речью, а железом.

Тор упёрся сильнее, щит врезался в соседний, дерево заскрипело. Чужой клинок ударил по краю, и отдача прошла в локоть, как больная дрожь. Он ответил коротким выпадом, не глядя на лицо, только в щель, где открылась плоть. Враг отшатнулся, но на его место тут же встал другой.

И тогда, в суматохе, среди грязного снега и тел, Тор увидел мальчишку — подростка, слишком близко к линии, с круглым щитом, который казался ему большим. Лицо у него было серое, глаза широко раскрыты, и он будто не понимал, что оказался там, где нет места для ошибки.

Один из людей Эрлинда метнулся к нему, вытянул руку, как к добыче, и поднял меч для короткого удара.

Тор шагнул вперёд, даже не подумав, как откроет бок. Он врезался щитом, сбивая чужую руку, и меч врага скользнул по нему, сорвался, но всё же задел плечо Тора. По коже прошла горячая полоса боли, словно раскалённым железом черкнули по мясу.

Тор стиснул зубы и ударил в ответ — резко, снизу, по руке с оружием. Враг взвыл и отскочил.

— Назад! — рявкнул Тор мальчишке.

Тот вздрогнул, будто очнулся, и отскочил к краю, туда, где его подхватили старшие, оттолкнули в сторону укрытий.

Тор вернулся в линию, плечо пульсировало, кровь под одеждой теплела, но щит снова встал к щиту. Давление не ослабло. Волны людей бились о них снова и снова, и каждый вдох пах дымом, морем и чужой яростью, которую можно остановить только руками, пока они ещё держат дерево и сталь.

Сигмунд увидел то, что не хотелось признавать ни одному: на открытом берегу их рано или поздно просто утопят в числе. Он поднял руку, и крик его прошёл по линии, как удар по шлему.

— К домам! Шагом! Не рвать стену!

Щиты не разомкнулись. Люди начали пятиться, шаг за шагом, будто отходили от края обрыва, не сводя глаз с того, что тянет вниз. Под ногами хлюпала кашица снега и песка, скользили обломки древков, звенели под сапогами кольца порванных ремней. Они оставляли за собой тела — свои и чужие, — и каждое тело становилось ступенью, по которой врагу приходилось идти, пачкаясь в крови и спотыкаясь.

Воины Эрлинда шли следом, уже не просто давя, а будто пробуя вкус будущей добычи. В их криках слышалось нетерпение: под крышами, у стен, где можно прижать человека к бревну, легче жечь и резать, меньше риска получить удар с боку. Волчьи накидки мелькали всё ближе, щиты стучали о щиты, и в этом стуке не было музыки — только тупая работа смерти.

Тор пятился вместе со всеми, удерживая щит, и чувствовал, как каждый шаг назад даётся тяжело не только телу. Внутри у него рвалась старая гордость, привыкшая идти вперёд, ломать, брать, а не уступать у собственного порога. Он глотнул воздух, полный соли и дыма, и на миг захотелось шагнуть навстречу, ударить так, чтобы остановить волну одним клинком. Но он видел лица рядом — усталые, побелевшие, с кровью на подбородках, — и понимал: один клинок не удержит море, если стена рассыплется.

Дома становились ближе. Длинный дом темнел за спинами, и запах дыма от него, прежде домашний, теперь пахнул будущим пожаром — не теплом очага, а гарью, которая ляжет на волосы и кожу. Тор ощутил, как где-то внутри сжимается узел: настоящая битва начнётся не здесь, у воды, а там, где стены и крыши станут одновременно щитом и ловушкой. Он крепче сжал рукоять меча и продолжил пятиться, чувствуя на плече горячую рану и холодную неизбежность, которая шла по пятам вместе с волчьими криками.