Искупление сына Одина

Глава 5. Руки, которые лечат

Через несколько дней Тора послали к женщинам у причала — таскать вёдра, подавать корзины, убирать с настила обрезки сетей, чтобы никто не спотыкался. Взрослые сновали туда-сюда, а дети, как всегда, путались под ногами, бегали по скользким доскам, играя в свои игры между бочками и лодками.

Одна девочка, Лив, рыжая, конопатая, в короткой рубахе, бежала вдоль самого края причала, смеясь, оглядываясь на кого-то из друзей. Нога соскользнула по мокрой доске, она споткнулась, полетела вперёд и с хрустом ударилась голенью о торчащий ржавый гвоздь.

Крик разорвал шум причала — высокий, пронзительный, как визг чайки над морем. Лив сразу вскочить не смогла, лишь села, хватаясь руками за ногу. Кровь быстро залила её кожу, густая, ярко-красная, побежала по голени, капая на серое дерево настила.

Женщина, вероятно мать, бросилась к ней почти сразу, едва заметив. Колени её ударились о доски, она прижала девочку к себе, пытаясь заткнуть рану куском тряпки. Но пальцы дрожали, ткань пропитывалась кровью, становилась тёмной и тяжёлой, а Лив всё равно всхлипывала и дёргалась, глядя на свою ногу широко распахнутыми глазами.

Тор стоял в паре шагов, с охапкой мокрых верёвок в руках, и не мог отвести взгляд. Тонкая детская нога, располосованная рваным краем раны, блестящая кровь, которая стекала на дерево, оставляя неровные пятна. В груди у него всё сжалось, словно вокруг сердца затянули тугую верёвку.

В голове вспыхнула мысль: если он действительно лишён силы, если всё, что было раньше, отрезано, как ненужный хвост, то зачем тогда слова Одина о даре, оставленном ему? «Будешь лечить их раны» — звучало как насмешка, пока он только таскал дрова и навоз.

Лив всхлипнула громче, мать зашептала ей что-то успокаивающее, но в голосе самой дрожала паника. Кровь продолжала сочиться из раны, и Тор поймал на себе быстрый, почти молитвенный взгляд женщины — она смотрела на всех вокруг сразу, будто спрашивая: «Кто-нибудь, помогите».

Он опустил верёвки на настил, почувствовав, как внутри поднимается тяжёлое, упрямое решение. Если дар есть — он обязан узнать, что это такое. Если нет — то все слова Одина были пустым звуком. И от этой мысли ему стало ещё теснее в собственном, смертном теле.

Тор опустился рядом с девочкой на колени, сам толком не понимая, что собирается делать. Мокрые доски причала холодили колени, запах рыбы и соли бил в нос, но всё это отодвинулось, когда он увидел её лицо — перекошенное плачем, слипшиеся от слёз ресницы, дрожащие губы.

Инстинкт подсказал ему протянуть руки. Он осторожно взял её ногу ладонями чуть выше раны, стараясь не причинить лишней боли. Под пальцами пульсировала чужая жизнь, частая, сбивчивая; вместе с ней, будто в такт, отзывалась и боль — чужая, но чувствовавшаяся так, словно это его кожа разодрана ржавым железом.

От груди к рукам медленно поднялось тепло. Не то, к которому он привык, вызывая молнию, — не резкий жар грома, а тяжёлое, тягучее, как расплавленный металл, проливающийся изнутри. Пальцы будто налились тяжестью, дыхание на миг перехватило. Лив перестала кричать; только всхлипывала, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых стоял страх и слабая надежда.

Кровь, ещё недавно сочившаяся из рваной раны, стала униматься. Красные капли всё медленнее стекали по коже, как если бы невидимая рука сжимала сосуды изнутри. Края разреза, неровные, рваные, начали медленно стягиваться друг к другу, розовея, затягиваясь свежей плотью. На месте грязной, глубокой раны через несколько мгновений остался только красноватый след, словно девочка ударилась, но не разодрала ногу о железо.

Тор выдохнул, убирая руки, и вдруг почувствовал, как мир чуть накренился. В голове на миг зашумело, пальцы стали ватными, будто он таскал дрова весь день без передышки. Лив, осторожно пошевелила ногой, затем ещё раз, и, всхлипнув, уставилась на своё почти целое голое колено. Мать, всё это время застывшая рядом, прижала ладонь к губам, словно боялась, что сейчас крикнет от удивления.

Вокруг уже начали шептаться. Женщины переглядывались, одна торопливо перекрестила воздух рукой, другая зашептала что-то про «знак богов». Мужчина у ближайшей лодки уставился на Тора так, будто впервые его видел. «Чужак…», «видел, что он сделал?», «руки как у вёльвы?» — обрывки фраз долетали до него, как гул прибоя.

Тор смотрел на тонкую, уже почти не кровоточащую ногу Лив и понимал: дар, о котором говорил Один, не был пустыми словами. Но вместе с этим знанием в нём что-то тяжело перевернулось — впервые он не взял у смертных, а отдал им часть себя, и это казалось не меньшим чудом, чем любой гром над Асгардом.

Сразу после этого мир качнулся, как палуба в шторм. Звук волн, ударяющих о сваи, на миг смешался с гулом в его голове. В ушах загудело так, будто гром разом ушёл внутрь черепа, перед глазами потемнело, края причала расплылись. Тор едва успел выставить руку, опираясь ладонью о мокрые доски, чтобы не свалиться рядом с девочкой.

Тело налилось тяжестью, словно он только что вытащил на берег не одну сеть, а десяток, полных рыбы и водорослей. Плечи ныло, дыхание сбилось, сердце колотилось слишком громко для такого малого дела. Он чувствовал, как каждая мышца чуть подрагивает, будто по ней прошёлся ледяной ветер.

Женщина тем временем уже прижимала Лив к себе, целуя в макушку, крестя её по своему обычаю. Она торопливо благодарила Тора — слова сыпались одно за другим, но до него они доносились, как сквозь воду. Отдельные звуки, обрывки фраз: «спасибо», «спас», «боги услышали». Лицо её было мокрым от слёз, но в глазах впервые за день светилось не отчаяние, а облегчение.

Лив осторожно сползла с настила, попробовала встать на обе ноги. Немного поморщилась, но устояла, и тут же прилипла к матери, вцепившись в её юбку. На досках под ними осталось только несколько тёмных пятен крови, уже подсыхающих на ветру. Никто бы и не сказал, что минуту назад здесь зияла рваная рана.

Тор выпрямился, заставляя себя не показывать слабость, хотя всё тело сопротивлялось этому движению. Внутри было ощущение, будто из него вычерпали ковш тёплой воды и вылили в море. Не как после боя, когда усталость приходит от ударов, веса оружия, от напряжённых мышц и тяжёлого дыхания. Здесь сила уходила не из рук и ног — она вытягивалась откуда-то из самой глубины, из того места, где раньше в нём жил гром.

Он поймал себя на мысли, что если сейчас с кем-то случится ещё беда и от него потребуют повторить то же самое, он просто выжмется досуха, как мокрая тряпка над бочкой. В груди стало пусто и холодно, как в опустевшем котле.

Шёпот вокруг не стихал, люди всё ещё переговаривались, поглядывая на него. Тор молча поднял с настила охапку верёвок, чувствуя, как пальцы чуть дрожат, и вернулся к работе. Теперь он знал: дар Одина не был подарком без цены.

Каждый раз, когда он будет тянуть чужую боль на себя, часть его собственной силы будет уходить вместе с ней в холодную глубину, и вернуть её обратно будет не так-то просто.

К вечеру в длинном доме стало теплее от огня и тише от усталости. Люди доедали похлёбку, кто-то уже растягивался на лавках, дым под потолком висел тяжёлым слоем. Тор вошёл, чувствуя в плечах ту самую пустую тяжесть после причала, и хотел просто пройти к своему углу, когда заметил у очага тёмную фигуру.

Астрид сидела, поджав под себя ноги, и смотрела не на пламя, а прямо на дверь, словно ждала именно того мгновения, когда он появится. Её глаза блеснули в полумраке, и Тор понял, что уйти незамеченным не выйдет.

— Слышала про Лив, — сказала вёльва, не вставая. — Говорят, кровь у неё перестала течь, как только ты приложил руки. Рана затянулась быстрее, чем женщины успели позвать богов.

В её голосе не было ни удивления, ни благодарности. Просто сухое подтверждение того, в чём она, похоже, уже была уверена. Тор остановился на полпути к лавке, плечи невольно напряглись. Усталость после исцеления ещё звенела в мышцах, как натянутая струна.

— Ты хоть понимаешь, из какого колодца черпаешь эту силу? — Астрид чуть склонила голову набок, изучая его лицо. — Вода там не бесконечна. Кто пьёт жадно, однажды наклоняется — а там только сухое дно и эхо.

Слова неприятно отозвались внутри. Тор вспомнил, как мир качнулся под ногами, когда он отпустил ногу девочки, как тяжело было сделать простой вдох. Он отвёл взгляд, будто отмахиваясь от её правоты.

— Я не собираюсь быть ни лекарем, ни вёльвой, — резко бросил он. — Я воин.

Астрид усмехнулась коротко, без улыбки в глазах.

— Мир редко спрашивает людей, кем они хотят быть, — сказала она тихо. — Особенно тех, за кем тянется запах грома. Таких либо ломают, либо используют. Иногда и то, и другое сразу.

Она задержала взгляд на его руках — на ободранных костяшках, свежих мозолях, тонких белёсых шрамах. Тор почувствовал себя так, словно она видит не кожу, а то, что живёт под ней.

— Думай о том, куда тратишь то, что тебе дали, — добавила Астрид уже вполголоса. — Если это дар богов, они спросят за каждую каплю. Если не их — тем более.

Она отвернулась к огню, давая понять, что разговор окончен. А слова её остались в голове Тора, как заноза под ногтем: мешали, ныло от них, и даже когда он лёг на свою жёсткую подстилку в углу, перед глазами всё равно всплывали лицо Лив и тёмные глаза вёльвы, говорящие о колодце, который можно однажды исчерпать до дна.

В Хассвике новости ходили быстрее ветра по фьорду. Уже на следующий день у колодца шептались о том, что «мальчишка с берега» умеет исцелять так, будто боги держат на нём особый взгляд. У очага женщины пересказывали друг другу, как Лив «ещё миг назад заливала доски кровью, а потом встала, будто просто ударилась». На причале рыбаки спорили, чья это заслуга: одни кивали на богов, другие осторожно говорили, что не всякая божественная милость проходит через руки трэллов и найденышей.

С тех пор, как Тор проходил по двору с вёдром или охапкой дров, взгляды задерживались на нём дольше. Одни смотрели с открытым любопытством, почти не скрываясь: в их глазах он был живой сказкой, чем-то вроде ходячей истории скальда, которую интересно потрогать локтем. Другие — с тревогой, невольно крестя воздух ладонью, когда он оказывался слишком близко; сила, даже если она спасает ребёнка, пугает тех, кто каждый день живёт рядом со смертью и знает, что за любой дар рано или поздно попросят цену. Третьи щурились с завистью, перешёптываясь, что «такая способность не может достаться просто так» и что, может статься, однажды за неё расплачиваться придётся всей деревне, а не только самому чужаку.

Тор слышал обрывки этих разговоров, будто стоял на мели, а вокруг него плескались волны чужих слов. «Боговы руки», «руки вёльвы», «метка асов» — одни называли его дар благословением, другие шептали о возможной беде. Кто-то уже прикидывал, как хорошо иметь в Хассвике своего лекаря, который может поднять на ноги раненого воина перед походом, вытащить ребёнка из горячки или залатать прокушенную волком ногу. А кто-то, напротив, видя в нём чужака, морщился: слишком легко люди привыкали к помощи, которая могла исчезнуть так же внезапно, как появилась.

Торстейн поначалу только отмахивался. При каждом упоминании причала он хмыкал и говорил, что девчонке просто повезло, рана была не особенно глубока, а перевязка — ловкой. «Кровь у детей сама по себе быстро затыкается», — бросал он, и некоторые согласно кивали, не желая видеть в случившемся ничего необычного. Но когда к нему подошли двое, кто стоял тогда совсем рядом, и подробно, с жестами, рассказывали, как у них на глазах рваная кожа стянулась, как перестала течь кровь, как девочка встала и пошла, — в голосе Торстейна появилась жёсткая настороженность. Он всё чаще задерживал взгляд на Торе, словно проверяя, нет ли за его плечом тени, которую способен увидеть только тот, кто вырос под крышей ярла.

Ингрид отреагировала по-своему. Однажды, проходя мимо Тора во дворе с щитом за спиной и косой, перекинутой через плечо, она остановилась на полшага, оглядела его с головы до ног: ободранные костяшки, синяк под ребром, грубую рубаху, заляпанную грязью.

— Если ты и вправду умеешь латать чужую кожу, — бросила она, прищурившись, — начни со своих синяков. Нехорошо целителю самому выглядеть так, будто его била старая корова с дурным характером.

У ближайшей стены хмыкнули двое мужчин, но смех вышел коротким, неуверенным. В её словах звенела насмешка, но под ней Тору явственно слышалось другое — тот самый непрошеный интерес. Ингрид не отвернулась сразу, задержала взгляд, будто пыталась понять, кто перед ней: трэл с удачей, любимец богов, которых она не особенно почитала, или чужак, чья сила ещё обернётся Хассвику либо спасением, либо бедой.

Тор, чувствуя на себе эти разные взгляды, понимал: его дар уже перестал быть только его делом. Деревня начала привыкать к мысли, что «мальчишка с берега» может вмешаться между смертью и живыми. А там, где люди привыкают, появляются ожидания и требования. И самое тревожное было в том, что он сам ещё толком не знал, на что способен — и какой ценой каждый раз платит за то, чтобы чья-то кровь перестала капать на серые доски причала.

Ночью, когда в длинном доме уже стихли голоса и только кто-то редкий покашливал во сне, Тор лежал на своей жёсткой подстилке в углу и смотрел в тёмный, закопчённый потолок. Солома под спиной кололась, шкура плохо держала тепло, но сон не приходил. Внутри всё ещё звенел день, как туго натянутая струна.

Он снова и снова прокручивал в голове момент у причала: скользкие доски под коленями, тонкая нога Лив, горячая от боли, и то странное тепло, которое поднялось из груди к пальцам. Как оно лилось в чужую рану, как будто часть его самого уходила в эту крошечную девчонку. Почему от этого ему стало хуже, чем после любой драки, чем после самых тяжёлых тренировок в Асгарде?

Слова Одина всплывали в памяти сами собой, будто их шептал кто-то из тёмных углов: «Лишаю тебя силы, лишаю молота. Оставляю дар лечить раны смертных. И одно право — обратиться ко мне с просьбой». Тогда это казалось пустой заменой, обрубком вместо настоящей мощи. Сейчас, после Лив, этот дар вдруг обрёл вес, похожий на кандалы.

Мысль о том, чтобы уже сейчас позвать отца, вспыхнула, как молния: потребовать вернуть молот, тело бога, прежнюю силу. Вернуть всё назад, стереть холод моря, боль в мышцах, эти бесконечные дрова и хлев. Представить было легко: гром, раскалывающий небо над Хассвиком, Радуга под ногами, тяжесть Мьёльнира в ладони. Сладко — до тошноты.

Но вместе с этим в груди поднялось другое чувство — тяжёлое, липкое, похожее на трусость. Позвать Одина сейчас значило признать, что он не выдержал первого же испытания, что море, дрова и одна детская рана оказались сильнее сына грома. Тор стиснул зубы, чувствуя, как ноют от напряжения челюсти.

Он перевёл взгляд в сторону узкого проёма двери, где виднелась полоска ночного неба, затянутая облаками.

«Не буду просить, — подумал он, будто бросал вызов самому небу. — Не раньше, чем докажу, что могу выстоять в этой жизни сам. Без молота. Без грома. В их грязи, в их боли».

Но даже после этого решения внутри всё равно шевелился немой вопрос, который он не решался произнести вслух. Зачем богу, привыкшему ломать, руки, которые лечат? Зачем тому, кто всегда был молнией, становиться теми, кто зашивает после неё раны? Ответа не было. Только треск затухающего угля в очаге и тяжесть чужого мира, легшая на него, как слишком плотное одеяло, из которого уже нельзя выбраться одним прыжком в гром.