Искупление сына Одина

Глава 30. Перед бурей

После пожара и крови на тинге Хассвик будто на миг выдохся, но этот выдох не принёс облегчения. Люди работали, как и прежде: чинили обугленные доски, сушили промокшие ремни, пересыпали зерно, чтобы отвести дымный привкус, латали сети у воды. И всё же в каждом движении жила осторожность, словно в воздухе появилась невидимая трещина, и теперь все боялись задеть её плечом, словом, смехом.

Разговоры стали короче. Смех — редким и быстрым, как птица, что взлетает и тут же прячется. В длинном доме чаще молчали, слушая, как потрескивает огонь, и в этом треске будто угадывали чужие шаги. Взгляды снова и снова тянулись к горизонту, туда, где лёд сдавался. Белое отступало, открывая чёрную воду, и фьорд казался ртом, который медленно разжимает зубы.

Стражу усилили. Ночами по стенам ходили не только мужчины. Несколько женщин, умеющих держать лук, вставали в караул наравне со всеми: стрелам всё равно, чья рука натягивает тетиву. Их шаги звучали легче, но не слабее.

Тор видел их в сумерках: плечи под плащами, кончики стрел в колчанах, лица, на которых не было ни гордой песни, ни жалобы. Он чувствовал, что эта тишина — не покой, а пауза, когда буря собирает силы, прежде чем ударить. Она была гуще дыма и холоднее снега, и от неё хотелось сжать рукоять меча даже тогда, когда меч лежал в стороне.

Внутри у него самого стало удивительно тихо — как в центре вихря, где не слышно ветра, зато слышно собственную кровь. Он смотрел на людей и видел не толпу, а нити: каждая жизнь тянулась к другой, связывалась узлами труда, родства, страха, надежды. И всё больше этих нитей, против воли, сходилось к нему. От этой ясности плечи становились тяжелее, будто на них легла не только кольчуга, но и чужие судьбы.

Вечер был сырой, с тихим ветром от воды. Лёд у берега истончился и шуршал, как старая ткань, когда его трогала волна. У края двора, там, где снег уже проваливался под шагом и показывал тёмную землю, сидела Астрид, опираясь на посох. Она глядела на фьорд так, будто читала в чёрной воде то, что другим не дано увидеть.

Тор подошёл без шума и остановился рядом, не мешая её взгляду. Дым из длинного дома стлался низко, и в нём меркли дальние скалы.

— Время близко, — сказала Астрид первой. Голос у неё был тихий, но не слабый. — Твоё время. Единственная просьба к Одину. Приходит, как весенний разлив: не спрашивает, готов ли берег.

Тор почувствовал, как под рёбрами что-то сжалось, будто ремень затянули на один зубец сильнее.

— Я это чувствую, — ответил он. — И потому каждый новый день страшит меня сильнее, чем меч. Меч — один. А день… день может принести всё сразу.

Астрид повернула голову, и в её глазах не было ни жалости, ни утешения — только внимательное ожидание.

Тор посмотрел на свои руки. Эти руки держали меч, держали раны, держали чужую кровь, которую он пытался остановить.

— Раньше я хотел только вернуть себе силу, — сказал он глухо. — Молот. Всё, что у меня отняли. Я думал об этом, как о праве. Как о том, что мне должны.

Он сделал паузу, будто слова застряли в горле вместе с дымом.

— А теперь… если я потрачу такой дар ради себя, это будет дешево. Как будто я обменяю жизнь на блестящую железку.

Астрид медленно кивнула, и посох скрипнул по насту.

— Боги не дают таких вещей ради пустых желаний, — сказала она. — И Один не смотрит на тебя, как на мальчишку, которому надо вернуть игрушку. Он ждёт.

— Чего? — спросил Тор, хотя уже знал, что ответ не будет лёгким.

— Кого ты поставишь выше себя, — тихо произнесла Астрид. — В час, когда сердце захочет одного, а судьба потребует другого.

Тор молчал. За стеной прошёл караул, шаги прозвучали ровно и исчезли, и в этой ровности вдруг стало ещё яснее, как тонка граница между живыми и мёртвыми. Он взглянул на фьорд: вода темнела, лёд отступал, и казалось, будто сама весна несёт не тепло, а путь для чужих драккаров.

В глазах Астрид не было ни указаний, ни подсказок. Только ожидание — тяжёлое, как камень в ладони. И Тор понял, что от него теперь ждут не слов и не силы, а выбора, который услышат даже те, кто молчит в Асгарде.

Ночь вынесла их к воде, как выносит щепу к кромке льда. Они сидели на прибрежном камне, тёмном и мокром, и глядели, как под дыханием ветра отрываются первые свободные куски воды. Лёд уже не держал ровной белой шкурой — он ломался, разъезжался, и между пластами шевелилась чёрная глубина. Ветер был сырой, солёный, и каждый порыв приносил запах моря — такой, в котором слышатся и дальние берега, и чужие паруса, ещё невидимые, но уже возможные.

Ингрид молчала, кутаясь в плащ, и смотрела на воду так, будто пыталась увидеть в ней завтрашний день. Тор долго искал в себе слова. Они ходили у него под кожей, как боль, которую берегут под одеждой, чтобы никто не заметил.

— Есть то, о чём я почти никому не говорил, — сказал он наконец и почувствовал, как язык становится тяжёлым. — У меня осталось право на одну просьбу к Одину. Одну. Такую, что может изменить всё. И больше — никогда.

Ингрид не повернулась сразу. Только пальцы её крепче сжали край плаща.

— И ты носишь это в себе один? — тихо спросила она.

— Я думал, что это моя сила, — ответил Тор. — А оказалось — моя тяжесть.

Волна ударила о камень, отступила, оставив на льду мокрый след. Тор смотрел, как вода облизывает край зимы, и продолжил, глухо, словно признавался не ей одной, а самой ночи:

— Раньше я бы сказал: попрошу вернуть то, что отняли. Верну себе молот. Верну себе прежнего себя.

Он замолчал, и в паузе слышно было, как где-то далеко треснул лёд — коротко, будто кость.

— А теперь? — спросила Ингрид, всё так же не глядя на него, но её голос был ровный, внимательный.

Тор выдохнул, и пар ушёл в темноту.

— Теперь я боюсь этой просьбы больше, чем Эрлинда, — признался он. — Потому что выбор — это нож, который держишь сам.

Ингрид повернулась. Лицо её было бледным от ночи, но глаза горели живо. Она долго молчала, как будто не хотела бросать слова в воздух, где их может подхватить ветер.

— Ты думал попросить не о себе? — наконец сказала она. — И не обо мне. А о Хассвике. О людях. О всех сразу.

Эти слова попали в него точно, без промаха, как удар в грудь, от которого на миг забываешь вдох. Тор опустил взгляд на воду, потому что смотреть ей в лицо стало труднее.

— Да, — сказал он тихо. — И именно этого я боюсь признать даже себе.

Тор вдохнул солёный воздух и почувствовал, как слова поднимаются в нём, тяжёлые и ясные, как камень в ладони. Он уже почти сказал вслух, что если придёт день, когда деревне будет грозить гибель, он попросит отца не о возвращении грома в свои руки, а о щите над этими людьми — над их домами, над детьми, над теми, кто спит под дымным потолком и просыпается к работе, будто война — где-то далеко.

— Если… — начал он, и голос сорвался на хрип, словно горло не хотело выпускать клятву в мир.

Ингрид смотрела на него пристально, без улыбки, и в её глазах было то самое молчаливое понимание, от которого не спрячешься. Она не торопила. Только ждала, будто знала: такие слова нельзя бросать на ветер.

С причала вдруг закричали. Не так, как кричат, когда тянут лодку или ругаются из-за сети. Крик был короткий, острый, и в нём звенело железо тревоги.

Тор и Ингрид вскочили разом. Камень под ногами был мокрый, скользкий, но тело уже не думало о падении.

— Смотри! — донеслось от воды. — Смотри туда!

На высоком камне у выхода из фьорда стоял дозорный и махал руками, как человек, который пытается разбудить спящих одним движением. Его силуэт чернел на сером небе, и ветер рвал полы его плаща.

Тор поднял взгляд туда, куда он показывал, и сперва увидел только точку — маленькую, тёмную на воде. Не валун, не обломок льда, не бревно, которое принесло течением. Точка двигалась. Медленно, упрямо, как мысль, от которой не уйти.

Сердце у Тора ухнуло вниз, будто под ним снова треснул лёд.

— Это… — выдохнула Ингрид, и слова ей не понадобились.

Точка росла. Серый свет обрисовал длинный силуэт, и вскоре уже стало видно вытянутую вперёд резную голову, поднятую над водой, как звериный нос. Драккар. Чужой. Идущий прямо в их фьорд, в их тишину.

Тор стоял, не чувствуя холода. Обещание, которое он хотел произнести, так и осталось несказанным, повисло между ними, как нить, которую не докрутили и не завязали. Он сжал кулак так, что костяшки побелели, и впервые за долгие дни тишины понял: буря больше не собирается. Она уже пришла.

Тревога подняла Хассвик, как удар в щит. Крик с причала подхватили рога, и звук пошёл по дворам, по крышам, по заборам, заставляя людей высыпать из дверей с ремнями в руках, с луками, с ведрами, которые тут же бросали в снег. Кто-то бежал к стенам, кто-то — к берегу, кто-то — к длинному дому, где решают не словами у очага, а судьбой.

Сначала на воде видели один корабль. Потом за ним показался второй — тёмная полоска на сером. Затем третий, и фьорд начал наполняться чёрными силуэтами, будто рот, в который вставляют острые зубы. Вытянутые головы на носах поднимались над волной, паруса тянулись, как крылья хищной птицы, и каждое новое пятно делало воздух тяжелее.

В длинном доме уже стоял Сигмунд. Перед ним на стол положили грубо выструганную доску с выжженными линиями берега и отметинами мелом: камни, отмели, тропы, место причала. Над очагом трещал огонь, но тепла никто не чувствовал.

Торстейн наклонился над доской, указывая пальцем. Ингрид стояла рядом, лук за плечом, лицо ровное, как клинок. Астрид опиралась на посох, молча глядя туда, где сходились линии, будто и на дереве видела нити судьбы. Тор встал по другую сторону стола и услышал собственное дыхание — короткое, ровное, как перед боем.

— У причала их встретить — значит дать им подойти близко, — сказал один из старших. — Но там у нас стены и люди знают каждый камень.

— На подступах к деревне — кровь будет между домами, — ответил Торстейн. — И огонь снова найдёт сухое.

— У длинного дома — последний рубеж, — сказала Ингрид. — Но если дойдёт до него, значит мы уже отдали половину двора.

— А на воде? — спросил кто-то, и в голосе было желание укусить первыми. — Ударить лодками, пока они в узком месте.

Тор посмотрел на выжженую линию фьорда. Варианты лежали на доске, как плохие пути в тёмном лесу: куда ни шагни — всё равно наткнёшься на шипы.

Сигмунд молчал долго, будто слушал не людей, а то, как за стеной приближается шум чужих вёсел. Потом он поднял голову, и тишина стала плотной.

— Хассвик не прячется в скалах, как мышь, — сказал ярл. — Мы встретим Эрлинда лицом к лицу. Здесь. На своей земле. Иначе эта земля перестанет быть домом воинов.

Никто не спорил. Только огонь в очаге хрустнул, и за стеной снова протрубили рога, будто подтверждая: буря уже у порога.

Когда совет распался, Хассвик задвигался, как тело, которое проснулось от боли. Мужчины расходились к стенам и к берегу, проверяли ремни на щитах, перетягивали рукояти, считали стрелы. Женщины уводили детей в укрытия, без крика, быстро, будто давно знали дорогу, которую не хочется знать. По дворам бегали короткие команды, скрипела кожа, звенело железо, и каждый звук был как удар по нерву.

Тор на миг остался один у края деревни, там, где забор смотрел на воду. В фьорд входили тёмные силуэты драккаров, и серый свет ложился на них, как мокрая соль. Их становилось больше, и они шли ровно, не спеша, будто знали: времени у них достаточно.

Внутри у Тора поднялся тяжёлый жар. Раньше он был громом — быстрым, яростным, рвущимся наружу. Теперь жар не искал выхода ударом. Он лежал глубже, как уголь под золой, и от этого казался опаснее. Тор сжал рукоять меча так, что кожа скрипнула под пальцами, и на миг ему стало тесно в собственном теле, как бывает перед тем, как выбрать — ударить или удержать.

Он поднял голову к низкому небу, не сияющему, не божественному, а простому, серому, как шерсть после дождя.

— Отец… — почти выдохнул он, и слово вышло не требованием и не спором. — Ради этого? Ради огня в нашем дворе, ради ножа в темноте, ради того, что дети прячутся под землёй? Ты бросил меня вниз ради этого?

Ответа не было. Только карканье ворона, сидящего на ближайшем столбе, разрезало воздух. Птица смотрела на него одним глазом, чёрным и спокойным, будто знала больше, чем позволено человеку. Волна тихо ударилась о берег, отступила, снова ударилась, и этот шорох воды звучал ровнее любых слов.

На плечи легло ощущение, что выбор приближается быстрее, чем враг. Драккары ещё не коснулись их причала, но невидимая граница уже подступала к самому сердцу, и отступить от неё было нельзя.

Тор оглянулся на длинный дом. Там были те, ради кого он теперь жил: не песни о славе и не пустая гордость, а чужие лица у огня, чужие руки, протянутые за помощью, чужая вера, которую легко потерять в одном ударе. Он снова посмотрел на воду и понял: когда придёт миг для единственного запроса, он уже не сможет думать только о себе, каким бы страшным ни был исход.