Искупление сына Одина

Глава 2. Холод моря

Удар о воду расколол мир. Тело Тора врезалось в солёную гладь так, будто это был не жидкий поток, а каменная плита, скрытая под тонкой коркой пены. В груди что-то хрустнуло, воздух вырвало из лёгких одним рывком, и вместо крика в рот сразу вломилась ледяная вода.

 Солёная горечь обожгла горло, нос, глаза. Он захлебнулся, судорожно дёрнул руками, но волна перекувырнула его, как щепку. Холод пронзил до костей, острый, как тысяча тонких ножей, и мышцы тут же стали чужими, свинцовыми. Каждое движение давалось так тяжело, словно его заковали в невидимые оковы и бросили на дно.

 Над ним ревел шторм, но сверху это был только мутный серый свет, разорванный тёмными тенями волн. Вода давила со всех сторон, в ушах стоял глухой рёв, сердце билось неровно, пытаясь поспеть за его рывками. Тор выкинул руку вверх — так, как поднимал её к грому, — но над головой не вспыхнула ни молния, ни радужный мост. Пальцы лишь расчертили холодную толщу, не нащупав ничего, кроме воды.

 Он вырвался на поверхность, хватанул воздуха, но вместе с ним в лицо тут же ударил гребень волны. Солёная пена забила рот, он снова ушёл вниз, кувыркаясь, теряя вверх и низ. В висках стучало: это тело тонет. Смертное тело умеет тонуть. Мысль была такой простой и такой чужой, что на миг парализовала сильнее холода.

 Он пытался нащупать под ногами дно — привычное ощущение опоры, как под ногами Асгарда, — но там была только ледяная пустота. Никакого скалистого берега, ни камня, за который можно ухватиться. Море не боялось ни его имени, ни его прежней силы. Его бросали в него, как ненужный обломок, и вода принимала его так же, как принимала тела рыб или обломки кораблей — без вопроса, без почтения.

 Грудь жгло от нехватки воздуха. Он рванулся ещё раз, изо всех сил, которыми располагало слабое, не привыкшее к боли смертное тело, и вырвался ближе к поверхности. Сквозь пену и брызги он увидел чёрное небо, разорванное рваными полосами облаков, и на миг успел понять: здесь, внизу, никто не слушает гром. Море просто тянет его к себе, настойчиво и равнодушно, как будто всегда знало, что рано или поздно сын грома тоже станет для него тяжёлым камнем, уходящим в глубину.

Он рванулся к небу инстинктом, который был старше его самого. Внутри, там, где раньше поднимался тяжёлый гул, предвестник молнии, он потянулся к громам, к вспышке, к силе, что всегда отвечала.

 Ничего.

 Небо над ним молчало, чёрное, рваное, чужое. Оно не дрогнуло, не вспыхнуло, не отозвалось раскатом. Молчание давило хуже глубины, и Тор почувствовал, как в груди разжимается не сила, а пустота.

 Он протянул руку туда, где всю жизнь чувствовал тяжесть рукояти Мьёльнира, — привычный холод металла, живой вес молота, словно продолжение его самого. Пальцы встретили только ледяную воду. Никакого оружия, никакой опоры, только скользящая пустота, в которой он был всего лишь ещё одним телом.

 Мысль мелькнула, как вспышка: это не угрозы, не красивые слова Одина в оружейной. Наказание стало плотью. Реальностью, от которой не уйти ни по Радуге, ни по молнии.

 Следующая волна накрыла его с головой. В уши ударил густой гул, мир разом сузился до одного выбора: вдохнуть или утонуть. Лёгкие горели, горло сводило от солёной воды. Он дёрнул руками, ногами, как мог, не умея ещё правильно бить по воде, и каждый рывок отдавался болью в мышцах.

 Он боролся. Не как бог, вызывающий бурю одним взглядом, а как те самые смертные, которых он привык считать расходным мясом для песен. Хватался за каждый глоток воздуха, как за последнюю добычу, вырывался наверх, раздирая горло сиплым вдохом, и тут же снова уходил вниз, когда волна переворачивала его.

 В груди расползалась паника, холодная и липкая, совсем не похожая на боевой азарт, к которому он привык. Сердце колотилось беспорядочно, в голове спутались мысли. Вместе с паникой росла злость — обжигающая, привычная. На отца, который отправил его в эту ледяную пасть. На море, что хватало его так же равнодушно, как хватает трупы. На саму мысль о человеческой слабости, которую он сейчас чувствовал в каждом своём движении.

 «Я не буду тонуть, как они», — успел он подумать, вырываясь к поверхности ещё раз. Но вода не отличала бога от человека. Для неё он был всего лишь тёплым, уставшим телом, которое можно опутать холодом и утащить в тёмную глубину, не задавая вопросов и не слушая ни имён, ни клятв.

Среди мрака и бешеной пены впереди мелькнул тёмный, рваный контур скал. Между чёрных, блестящих от воды глыб тянулась узкая бледная полоска — песок или каменная крошка, трудно было понять. Тор не сразу осознал, что это берег: волны то подбрасывали его вверх, открывая скалы, то снова тянули вниз, и мир рвался на клочья из серых вспышек неба и чёрных провалов.

 Волны швыряли его к этому берегу, как тряпичную куклу, лишённую собственного веса. Он не знал, везёт ему или нет: спасение ли там, где заканчивается вода, или новая мука. В какие-то мгновения ему казалось, что море просто выбрасывает ненужный обломок, чтобы разбить его о камни, как старый корабль.

 Первый удар пришёлся в бок. Что-то глухо хрустнуло, боль вспыхнула яркой полосой, и из лёгких снова вырвался воздух. Тор попытался вдохнуть, но вместо этого снова захлебнулся, когда следующая волна вдавила его в подводный камень, царапая кожу. Второй удар — по ноге, по колену или голени, он сам не понял; мир на миг побелел, и сквозь эту белизну прошла одна мысль: смертное тело рвётся и ломается слишком легко.

 Вода вокруг потемнела, тонкая струйка крови потянулась вниз, тут же рвясь и исчезая в пене. Море никак не отреагировало. Оно глотало эту красную слабость так же безразлично, как песок, как щепки, как всё, что в него падало. Ни грома, ни голоса, ни имени — только шум.

 Очередная волна подхватила его, провернула, ударила спиной о камень, а потом, будто насытившись, поволокла к бледной полосе у подножия скал. Пальцы нащупали что-то иное, чем скользкий камень, — рыхлый, вязкий песок. Тор вцепился, как в щит, весь сжавшись в этом движении. Вода ещё раз дёрнула его назад, но потом откатилась, тяжело вздохнув.

 Он остался лежать на мокром песке, наполовину в пене, наполовину на холодной земле. Воздух врывался в грудь рывками, каждый вдох обжигал так, словно он глотал не воздух, а тот же ледяной поток. Тор попытался подняться на локти — руки дрожали, будто чужие. В спине и боку тупо ныло, нога отзывалась острой болью при малейшем движении.

 Он замер, уткнувшись лбом в сырой песок, чувствуя, как вместе с морской водой по лицу стекает что-то тёплое. Смертное тело не только тонуло — оно болело. И боль эта никуда не исчезала по его желанию, не отступала перед именем сына грома, а просто жила в каждом вздохе, в каждом малейшем попытке шевельнуться.

 Сквозь тяжёлый шум моря вначале прорвался иной звук — прерывистый лай собаки, настойчивый, злой. Тор дёрнулся, но тело не послушалось; мир оставался размазанной серой полосой, в которой хлюпала вода и стучала боль в висках.

 Где-то совсем рядом заскрипели камни под тяжёлыми шагами. Кто-то грубо схватил его за плечо, переворачивая на спину, и мокрый песок заскрежетал по коже. Над ним возник тёмный силуэт, заслонив собой клочок неба: бородатый мужчина в толстой шерстяной накидке, пахнущей дымом, рыбой и сырой шерстью. В его волосах застряли крупинки соли, борода была спутана, на щеке — белый шрам.

 Сбоку тень наклонилась, и чья-то нога без стеснения ткнула Тора в бок, проверяя, жив ли выброшенный морем мальчишка. Боль отдалась в рёбрах так резко, что перед глазами снова вспыхнули белые пятна. Тор зашипел, но это больше походило на стон раненого зверя.

 — Живой, гляди, — сказал тот, что пнул, голос хриплый, как скрип старой лодки. — Дышит.

 — Или уже в полдороги к Хель, — буркнул бородатый. — Что за улов нам море принесло?

 Они говорили на знакомом северном языке, резком, как ветер у скал, но в их голосах не было ни грамма почтения, ни тени догадки, кто лежит перед ними. Только грубое, прибрежное любопытство. Собака — чёрный, мокрый пёс с жёлтыми глазами — обнюхивала его руку, рыча совсем негромко.

 Бородатый присел ниже, прищурился, разглядывая его.

 — Ни ножа, ни топора, — усмехнулся он. — И одежда как у бедного трэлла. Смотри, рубаха промокла до нитки, а под ней пусто. Не воин.

 Другой хмыкнул, сплюнул в сторону.

 — Мальчишка с плохой удачей. Море берёт смелых, возвращает пустое.

 Тор хотел выпрямиться, вдохнуть глубже, поднять руку — не для защиты, а чтобы приказать. Сказать им, кто стоит перед ними, велеть склониться, как склоняются перед громом и Радугой. Внутри привычно собирался рывок, который раньше становился раскатом.

 На поверхность вышло что-то иное. Вместо громового рыка из горла вырвался глухой, рваный хрип. Грудь судорожно дёрнулась, лёгкие обожгло, а мужчины только переглянулись, как рыбаки, нашедшие на берегу едва живую тушу.

 — Слышал, Карл? — фыркнул тот, что помоложе. — Даже сказать ничего не может.

 — Сможет, если вытащим, — ответил бородатый. — Или сдохнет здесь, и псы доедят.

 Тор, впервые в жизни встречая на себе такой взгляд — без страха, без почтения, просто как на найденный на берегу обломок, — почувствовал, как где-то под болью и холодом шевельнулась новая, жёсткая злость. Но тела бога у него больше не было, и эта злость могла только жечь изнутри, не превращаясь ни в гром, ни в удар.

В какой-то момент грубые руки, шарившие по его карманам и промокшей рубахе, остановились. Бородатый мужчина наклонился ближе, щурясь, будто пытаясь разглядеть в его лице что-то, кроме соли и синяков.

— Эй, мальчишка с волны, — хрипло спросил он. — Как тебя звать-то? Или море язык отняло?

Вопрос прорезал туман в голове, как тонкий нож. Тор с трудом разлепил пересохшие губы. Соль обожгла треснувшую кожу, каждый звук приходилось вытаскивать из груди, словно камень из глубины.

— Тор, — выдохнул он. — Я… Тор.

На миг всё вокруг замерло. Даже собака, фыркая, перестала рычать, вскинув морду. Мужчины переглянулись поверх его тела, и эту короткую тишину почти можно было принять за признание. Почти.

Затем берег взорвался смехом. Грубым, низким, с хрипотцой. Бородатый откинул голову, заржал, хлопнув ладонью по бедру.

— Слышал, Эйнар? — выдавил он сквозь смех. — Море, видно, любит шутить. Ещё один «бог грома», выброшенный нам под ноги!

Второй фыркнул, сплюнув в сторону.

— Ага. В прошлый раз был рыбак, что клялся, будто он сын самого Ёрмунганда. Тоже много болтал, пока воду не выхаркал. Зови его лучше «мальчишкой с волны». Настоящего Тора здесь давно не видели.

Смех ударил по ушам сильнее, чем ветер. Он резал, как ледяной нож по оголённому нерву. Тор чувствовал, как гордость, то самое чувство, что всегда держало его выше смертных, вспыхивает в груди огнём, куда болезненнее, чем соль в ранах. Имя, от которого дрожали миры, здесь не значило ничего — повод для шутки на сыром северном берегу.

Он попытался поднять голову, хотя бы чуть, чтобы их взгляды встретились с его, чтобы в них увидели не трэлла, не выброшенного моря мальчишку. Мышцы дрогнули и тут же предали; шея ныла, словно по ней прошёлся молот.

— Склонитесь… — хотел он приказать, но вместо громового приказа из горла вырвался только сиплый, жалкий хрип. Воздух содрал горло, грудь вздрогнула от боли, и слова утонули, так и не родившись.

Мужчины смеялись ещё, уже не над именем, а над тем, насколько слаб этот странный найденыш. Бородатый махнул рукой.

— Ладно, «Тор», — усмехнулся он, явно вкладывая в имя насмешку. — Посмотрим, гром ли ты, когда до деревни дотащим.

Для Тора это было хуже любого удара. Не иметь возможности встать, чтобы доказать, кто он есть; не суметь вызвать ни гром, ни уважение — только слушать чужой смех, лежа на мокром песке, в теле, которое больше не повинуется его воле. Бессилие жгло изнутри, горше любой боли от камней и холода моря.

Мужчины недолго спорили, словно решали, что делать с выброшенной на берег сетью. Один коротко бросил, что живой парень, даже вытащенный морем, в хозяйстве не помешает. Другой хмыкнул в знак согласия. Грубые ладони снова легли Тору под плечи, под спину, и его рывком подняли, как мокрый мешок, не особо заботясь о ранах. Камни под босыми ступнями скрежетали, но ноги почти не откликались, висели чужими, тяжёлыми.

 Его поволокли по прибрежным камням к лодке. Каждый шаг отдавался в теле тупой болью, будто внутри него лежали разбросанные осколки льда. Мир качался перед глазами, как палуба корабля в шторм, хотя он был уже на земле. Небо и скалы менялись местами, серый песок и тёмные валуны проплывали мимо в рваном ритме, и Тору казалось, что он всё ещё в волнах, только теперь волны состояли из людей и камней.

 Впереди вдоль берега тянулись тёмные склоны, гладкие от ветров и дождей. Фьорд уходил вглубь, сужаясь каменными стенами, и там, в его сердце, мерцали огни. Маленькие жёлтые точки дрожали на фоне серого неба, отражаясь в чёрной воде — деревня, прижавшаяся к берегу, словно стая овец у склона.

 Тор слышал их разговоры, отдельные слова пробивались сквозь шум крови в ушах: про ярла Сигмунда, который не любит лишние рты; про рыбу, что в этом году идёт хуже; про зиму, что скоро снова прижмёт их к земле и льдом заткнёт фьорд. Простые, тяжёлые слова людей, привыкших считать каждый день и каждый улов. Для Тора они звучали чужим, грубым шёпотом мира, который он всегда смотрел сверху, не вникая.

 Его усадили в лодку, плечом прижав к борту. Доски были холодными и сырыми, пахли смолой и старой водой. Лодка качнулась, отдаляясь от берега, и этот знакомый морской ход вдруг успокоил его больше, чем земля. В последний раз, подняв тяжёлые веки, Тор увидел силуэт длинного дома на холме, чуть выше остальных крыш, и столб дыма, тянущийся в серое небо. Чужой дом, чужой дым, чужая земля — и он, бросаемый сюда, как обломок. Этот образ вспыхнул и потух, когда тяжёлый сон провалился на него, как валун, отрезая и холод моря, и голоса людей.