Искупление сына Одина

Глава 15. Тени над фьордом

В длинном доме стало теснее от вещей. На полках рядом с глиняными чашами стояли тонкие, непривычно светлые миски, выбитые знакомыми и чужими знаками. На шее у жён и дочерей поблёскивали серебряные кресты и кольца, холодным светом отзываясь на пляску огня в очаге. Каждая такая побрякушка напоминала Тору о чьих-то руках, что держали её раньше, о чьём-то горле, где она лежала до того, как на берег вышли люди Хассвика.

Во дворе с первыми сумерками тяжелее глухо стучали топоры. Пленные рубили дрова, тянули воду, чинили заборы, опускали головы, когда кто-то из хозяев проходил мимо. Один мужчина с седыми висками споткнулся, расплескав ведро, и Тор услышал, как Торстейн раздражённо бросил:

— Смотри под ноги, пес. Вода — не дешевле крови.

Пленный молча поднял ведро. Тор заметил, как дрожат его пальцы, как туго натянута верёвка на шее вместо прежнего ремня. Мальчишка Кнут уже не мог так смотреть — его глаза теперь лежали под камнями на холме, и от этой мысли в груди на миг стало тяжело дышать.

Дети слонялись по двору гурьбами, шептались и хихикали, подталкивая друг друга ближе к чужакам. Маленькая Лив, спрятав нос в меховой воротник, вытянула руку и ткнула пальцем в крест на груди у молодой пленницы.

— Почему у неё маленький крестик на верёвочке? — шёпотом спросила девочка. — Это их Бог?

Женщина вздрогнула, прикрыла крест ладонью. Мать Лив тут же дёрнула дочь за плечо:

— Не тычь в людей пальцем. Иди в дом.

— Но… — Лив метнулась глазами к Тору. — Он же не их убивал.

Слова, сказанные почти на выдохе, полоснули по воздуху, как тонкое лезвие. Несколько мужчин у стены, чистивших оружие, притихли. Тор отвёл взгляд, будто его ударили. На языке было просто ответить, отмахнуться грубой шуткой, но губы не послушались.

В длинном доме по вечерам гул стоял иной, чем прежде. Смех звучал громче, чем нужно, словно каждый старался перекричать собственные мысли. Мужчины сидели ближе к огню, обсуждая дорогу, по которой поведут драккар весной.

— Дальше на запад, — уверенно говорил один. — Там реки жирные, люди мягкие, как тёплое тесто. Раз — и дом твой.

— Говорят, на юге зима короче, — возражал другой, переворачивая кубок в пальцах. — Солнце не прячется так низко, а дома каменные, крыши, как щиты, и золота больше, чем у конунга в Уппсале.

— На юг длиннее путь, — хмурился Торстейн. — Больше костей оставим в море.

Тор слушал и чувствовал, как за каждым словом тянется невидимая нить туда, к чёрной воде и дыму над чужой землёй. В каждом «богатые дома» слышался крик женщины, прижатой к земле, в каждом «мягкие люди» — горький вкус крови на языке. Он смотрел на новую посуду, на кресты, на ткани, сложенные в кладовой, и видел не добычу, а следы, как отпечатки ног на мокром песке фьорда: скоро волна сотрёт их, но память о холоде воды останется в коже.

— О чём ты молчишь, Тор? — вдруг спросил Сигмунд, откидываясь к столбу и вперившись в него тяжёлым взглядом. — Ты хорошо бился. Куда бы ты повёл корабль?

Все головы вокруг чуть повернулись. Пламя в очаге потрескивало, словно прислушивалось вместе с людьми.

— Куда скажет ярл, — ответил он медленно, чувствуя, как под кожей, в глубине, откликается глухой, едва слышный гром. — Только тень от прошлого похода всё равно сядет на парус. Будем ли мы грести на запад или на юг.

Двор звенел железом и дыханием. Мороз цеплялся за ладони, делая рукояти чуть скользкими, и изо рта шёл пар, будто у каждого в груди сидел маленький дракон. Тор и Ингрид стояли друг против друга, ноги вразлёт на утоптанном снегу, и их мечи встречались коротким, сухим звоном, будто обменивались короткими фразами вместо них.

Он бил чуть сильнее, чем нужно было на тренировке, проверяя не только её стойку, но и то, не дрогнет ли взгляд. Она отвечала так же: отбивала удар, скользила клинком вдоль его стали, шагала вперёд, давая почувствовать, что не намерена больше быть тенью за спинами мужчин. В каждом их сближении, в каждом резком вдохе было что-то от спора, который давно назрел, но никак не находил слов.

Наконец меч Ингрид с шорохом лёг ему на плечо. Тор выдохнул сквозь зубы, опустил свой клинок и, не глядя по сторонам, кивком указал на бревно у стены. Они сели рядом, всё ещё тяжело дыша, чувствуя, как вспотевшие под кольчугой спины быстро остывают от ветра.

— Ты спишь спокойно после того берега? — спросил он, не сразу узнавая свой голос, слишком тихий для двора, где звенит сталь.

Ингрид какое-то время молчала. Рассматривала ладони, мозолистые, иссечённые мелкими порезами, будто искала ответ в тонких белёсых шрамах.

— Бывает, — сказала наконец. — А бывает, что слышу, как кричат. Не лица даже… просто крик. Как если бы море вдруг заговорило чужими голосами.

Она перевела взгляд на ряды мишеней у забора, где другие били по щитам, и угол её рта дёрнулся.

— Но я помню и тех, кого мы вывели живыми, — добавила она тише. — Тех, кого не дали добить, кого спрятали в тени, пока огонь проходил мимо. Если думать только о тех, кто упал от моего клинка, руки станут каменными.

— Разве это не… одно и то же? — Тор сжал пальцы на рукояти, всё ещё лежащей на коленях. — Кровь — она либо есть, либо её нет.

— Нет, — покачала головой Ингрид. — Если начать считать каждую каплю, можно сойти с ума. Ты будешь видеть их на снегу, на воде, в чаше с похлёбкой. Но если совсем не считать… это значит, что тебе всё равно, чей крик стих. А так нельзя. Не для тех, кто идёт в поход по своей воле.

Она подняла на него глаза, прямые, усталые для её возраста.

— Слава, о которой поют скальды, — это не только красивые слова, Тор. Это попытка дать смысл тому, что мы творим. Иначе всё, что мы делаем, — просто рука, опускающая топор.

В груди у него что-то шевельнулось, словно далёкий гром прокатился по горам. Он вспомнил лицо мальчишки у монастырской стены, девичьи пальцы, цепляющиеся за ворот его туники, вкус железа на языке.

— Для меня ваши песни всегда были… громом и молотом, — выдохнул он. — А теперь в каждом слове слышу стон.

Ингрид чуть улыбнулась, без насмешки, как человек, который тоже это слышал.

— Значит, ты наконец слушаешь, — сказала она. — Может, в этом и есть настоящая слава — помнить всех, кого коснулся клинок, и всё равно подниматься утром, чтобы снова выходить во двор.

В оружейной пахло маслом, сырой древесиной и старой кровью, въевшейся в дерево стоек. Тор сидел на низкой скамье, проводя камнем по лезвию меча, слушал, как металл отзывается глухим шорохом. Рядом Торстейн проверял наконечники копий, пальцами привычно ощупывая втулки, чтобы не болтались.

Сквозь приоткрытую дверь было видно двор. У корыта толпились пленные, получая похлёбку. Один из них, долговязый подросток с слишком острыми ключицами, держал миску обеими руками, но почти не ел, только перемешивал густую массу, словно не мог заставить себя проглотить.

— Он худеет, — негромко сказал Тор, не поднимая глаз от меча. — Падает от каждого ведра. Он почти ровесник Кнута был бы.

Торстейн фыркнул, не отвлекаясь от копья.

— Трэл, который не держит ведро, не держит и жизнь, — бросил он. — Не выдержит работы — продадим. В южных землях любят таких, тихих. Не стоит ломать голову о том, что уже треснуло.

Камень в руке Тора замер. Он медленно поднял взгляд на Торстейна.

— Если дальше ломать людей, как щепу, — сказал он глухо, — однажды некому будет держать щиты за нашими спинами.

Торстейн положил копьё, развернулся к нему всем корпусом, шагнул ближе. В узкой комнате сразу стало тесно.

— Наш мир держится на силе, а не на жалости, — его глаза сузились, голос стал тихим, опасным. — Щит с мягким сердцем гнётся и трескается. Слишком мягкое сердце — щель в щите. Через неё влетает чужой клинок.

Тор тоже поднялся, чувствуя, как под рёбрами вздрагивает знакомый, едва слышный гром.

— А щит, который не видит, кого прикрывает, — это просто доска, — ответил он. — Если для нас они все щепа, то однажды кто-то решит, что и мы такие же.

На миг они оказались почти нос к носу. Тишина в оружейной натянулась, как тетива. Пальцы Тора сами нашли рукоять меча, Торстейн чуть повёл плечом, будто готов был ударить не тренировочным клинком.

— Торстейн! — грубый голос старого Бьёрна разрубил воздух от двери. — Ярл зовёт. Сейчас.

Сын ярла не сразу отвёл взгляд. Ещё удар сердца он смотрел прямо в глаза Тору, словно запоминая этот спор.

— Не забывай, кто ты здесь, мальчишка из моря, — тихо бросил он, прежде чем отступить.

Он вышел к дверям, задевая плечом стойку с копьями. Железо негромко звякнуло, и звук повис в пустой оружейной, пока Тор стоял один среди стали и теней, слушая, как в груди ворочается что-то, что не унимается ни от славы, ни от крови.

К вечеру воздух над Хассвиком стал колючим, как мелкий лёд на лужах. Тор шёл по узкой тропинке к источнику за деревней, слышал позади глухой гул длинного дома и редкий лай собак. Здесь, между елей, было тихо, только под ногами хрустела подмёрзшая хвоя.

Астрид стояла у развилки, опираясь на свой посох, словно так и выросла из земли. Её серые волосы выбились из-под капюшона, а взгляд был поднят к небу, где над тёмными вершинами сосен кружили два ворона, пересекаясь и расходясь, будто искали что-то между тяжёлых облаков.

— Что ты там видишь? — спросил Тор, останавливаясь в нескольких шагах. — Тучи? Или то, что прячется за ними?

Вёльва не сразу перевела взгляд на него. Сначала она проводила птиц глазами, пока те не скрылись ввысь, и только потом слегка качнула головой.

— Кровь, пролитая за морем, редко остаётся по ту сторону воды, — сказала она. — Волна всегда приносит обратно то, что ей отдали. Иногда — тела. Иногда — чужую ярость.

Слова легли между ними, как холодный камень. Тор вспомнил багровый отблеск пламени на волнах, крики, разбивающиеся о стены монастыря, и как вода под драккаром казалась темнее обычного.

— Мы вернулись живыми, — упрямо произнёс он. — Наш фьорд скрыт. Скалы держат нас, как ладонь — нож.

— Ладонь, что держит нож, не единственная, — Астрид улыбнулась уголком губ, не по-доброму и не по злому. — Ты слышал имя ярла Эрлинда?

Тор кивнул. В длинном доме в последнее время всё чаще шептались о соседе: о том, как его люди жгли селения к югу и возвращались с полными трюмами, о том, как он рычал, узнав, что пляж, где легко брать добычу, уже отметили другим знаменем.

— Его воины тоже ходили в набеги, — продолжала вёльва. — Их мечи тоже пили кровь за морем. Теперь ветер несёт ко мне его имя вместе с запахом дыма. Тому, кто считает море своей дорогой, не нравится, когда по ней ходят другие.

Она постучала концом посоха по промёрзлой земле.

— Фьорд, каким бы скрытым он ни был, не может пригодиться только одному дому. Волк, что почуял тропу к стаду, не забудет её. А если увидит, что по этой тропе кто-то уже ходит, захочет узнать, кто делит его след.

Тор опустил взгляд на воду источника, тёмную, как железо. В отражении дрогнуло его лицо, и на миг ему показалось, что под кожей мерцает что-то чужое, божественное, а потом исчезает, уступая место усталому юноше.

— Раньше я думал, — медленно сказал он, — только о том, куда нам плыть. На запад, на юг… теперь я думаю, кто может прийти сюда.

— Значит, ты наконец смотришь не только вперёд, но и вокруг, — тихо ответила Астрид. — Это не делает путь легче. Но тот, кто видит тень, меньше удивится, когда она шагнёт из-за порога.

Вдали, над фьордом, опять каркнул ворон. Звук разнёсся по мёрзлому воздуху, как знак, и Тор почувствовал, как внутри что-то холодеет — не от страха даже, а от понимания, что кровь, пролита ли она там или здесь, всё равно ищет дорогу обратно.

Всадника заметили ещё на пригорке: одинокая тёмная точка на фоне поблёкшего неба, лошадь шла неровным шагом, голова её была опущена, бок покрыт белой коркой засохшей пены. Когда он подъехал ближе, стало видно, как дрожат у зверя ноги и как сам человек еле держится в седле, будто его тоже облизали солёные волны.

У ворот его встретили люди Сигмунда, сняли с коня почти силой. Гонец пах морем, потом и тревогой. Его сразу повели к длинному дому, не дав даже толком снять плащ. Тор, стоявший у кузницы, невольно пошёл следом, словно его тянула внутрь та тяжесть, что уже витала в воздухе.

Внутри очаг горел ярче обычного, но тепло не разгоняло холод, пробежавший по залу. Сигмунд сидел на своём почётном месте, плечи тяжёлые, как у человека, который знает: хорошие вести не приезжают на измочаленной лошади. Гонец остановился посреди зала, опёрся рукой о стол, переводя дыхание.

— Говори, — коротко бросил ярл.

— Люди Эрлинда собираются под его знаменем, — выдавил всадник, и голос его сипло сорвался. — Он рычит, что кто-то режет его торговые пути. Говорит, что на берегах нашли тела с северными знаками на коже. Такие, как наши.

Шёпот пополз по залу, как дым под крышей. Кто-то хмыкнул, пытаясь придать этому вид шутки.

— Пусть лучше обвиняет ветер, — фыркнул один из воинов, пододвигая к себе кубок. — Он тоже ходит по всем берегам.

Смех откликнулся слабой вспышкой, но быстро стих. В этих усмешках Тор слышал скрип щита, в который уже ударили, но ещё не пробили. Гонец продолжал, глядя куда-то мимо людей, словно всё ещё видел те берега.

— Видели чужие драккары, — сказал он. — Чёрные, как спина кита. На песке — тела. На плечах у некоторых… те же тату, что у людей Эрлинда. И чужая кровь уже ищет, кого считать виноватым. Он говорит, что это соседние деревни режут его горло.

— Набеги — дело каждого, — медленно произнёс кто-то у стены. — Море широкое.

— Широкое, — согласился Сигмунд, — но память о лёгкой добыче узкая. Если он решит, что по его тропе ходят наши ноги…

Он не договорил. Взгляд ярла на миг задержался на Торе — коротко, оценивающе, словно проверяя, понимает ли тот, что значит чужой ярл, ищущий виноватых.

Тор чувствовал, как в груди сжимается тугой узел. Хассвик стоял в глубине фьорда, как косточка в горле. Скалы, которые раньше казались надёжным щитом, вдруг встали перед ним стенами. Если чужие драккары войдут в узкую воду, отступать будет некуда. Всё, что сделано за морем, могло вернуться сюда, как отголосок грома, потерявший дорогу и нашедший её в самое сердце долины.

Тинг созвали быстро, словно сам ветер подталкивал людей к холму. Мужчины поднимались по знакомой тропе, шли гурьбами, сутуля плечи от сырого ветра. Серое небо низко висело над кругом камней, и всё напоминало тот день, когда они решали идти ли за морскую добычу, только теперь в воздухе пахло не жадностью, а тревогой.

Сигмунд стоял у жертвенного камня, плащ его хлопал по ногам, как сердитое море по борту драккара. Он выслушал первых, кто поднялся вперёд: одни говорили тихо, другие — так громко, будто голосом хотели отогнать страх.

— Надо послать людей к Эрлинду, — звучал один из старших голосов. — С дарами, с честным словом. Зима не любит долгих войн. Пусть знает: мы не резали его торговые пути.

— С дарами идут те, кто уже встал на колени, — резко возразил молодой воин, сжимая рукоять меча. — Если сейчас склонить голову, он решит, что может забрать и наш фьорд, и наш скот.

Шум поднялся, как в лесу перед бурей. Молодые перебивали друг друга, требуя показать Эрлинду, что Хассвик не сгибается. Старшие напоминали о числах, о том, сколько у соседа людей, сколько драккаров, и о том, что снег уже ложится на тропы.

Тор стоял чуть в стороне, чувствуя, как эти голоса проходят через него, как волны сквозь сваи причала. Прежде споры о походах казались ему жаркими, но лёгкими: всегда можно было сказать «на запад» или «на юг» и слышать в ответ смех. Теперь каждый звук отдавался в груди тяжёлым камнем. Он слушал, как его новый дом спорит не о том, где взять золото, а о том, как пережить бурю, которую они сами, возможно, подняли над морем.

В стороне от заглянувших на холм женщин стояла Ингрид. Её взгляд нашёл взгляд Торстейна через головы мужчин. Они обменялись коротким, твёрдым, будто удар щитом, пониманием: их руки снова возьмут мечи, и на этот раз враг может прийти не с чужого берега, а по тем самым тропам, по которым они бегали детьми.

— Укрепим берег, — наконец произнёс Сигмунд, и голоса стихли. — Поставим больше глаз на скалах. Но и пустыми к Эрлинду не пойдём. Пусть сначала сам решит: он хочет говорить или считать наши драккары.

Ветер ударил в лица, тянул с фьорда, пахнул солёной сыростью и чем-то ещё, тяжёлым, как громовой раскат за горами. В его завывании Тор слышал то же, что однажды слышал над Асгардом: буря ещё впереди. И укрыться от неё нельзя будет ни под золотыми кровлями богов, ни под тёмными балками длинного дома на берегу.